Бела + Макс. Новогодний роман

Она (вдруг!) наполнилась таким глубинным смыслом, что сам Шишкин пришёл бы в растерянность.

– Ну вот, я же говорил: там – «лес», здесь – мы! – подвел итог Левитин.

– Ну да, – согласилась Бела, – с дверью-калиткой не какой-нибудь, а именно нашей.

Борька парировал:

– Двери дверям рознь!

(Нашей двери, значит, повезло больше, чем другим?)

Жена не стала спорить.

Когда мы оставались одни, она жаловалась:

– Палкой их, «калек» твоих, не выгонишь из дома. Что? У нас мёдом намазано? Или квартира резиновая? Или холодильник из коммунистического завтра?

Её не столько злило, сколько приводило в бешенство, когда в полночь (ладно, я – сова, ночной человек, жена – совсем не ночной!) раздавался телефонный звонок и голос из трубки вещал:

– Гостей принимаете? Минут через десять будем на месте!

Конечно, собирались не всегда обязательно у нас.

Ни Куратов, ни Левитин и никто другой не прочь были принять гостей у себя. И они их принимали. Однако чаще собирались (почему-то) у нас.

Жена никогда открыто и вида не подавала, что не в восторге от постоянных ночных визитёров.

Но, как правило, в самый разгар наших посиделок уходила спать. Уходила по-английски.

Бывало, мы засиживались чуть ли не до утра. Оставляли для сна часа три-четыре – хватало ведь! Засиживались, хотя следующий день у всех был расписан по минутам.

Ночь давала возможность временно отключиться от всего, что было в дневной жизни, и приносила с собой особенное ощущение комфорта. Поэтому, может быть, у ночного времени был иной, более неспешный и глубокий отсчёт времени.

Бывало, приходилось кого-нибудь размещать на отдых до утра. И не обходилось без курьёзов.

Как-то пришлось оставить на кухонном диванчике Женю Лубышева. И вот в тишине ночи (с какой это радости?) он запел. Запел громко, зычно, с чувством: «Ох, мороз, мороз! Не морозь меня…»

Утром, за завтраком, спросили:

– Пел? Сознавайся!

– Я? – растерялся он, не последний из партчиновников в ЦК республики. – Да быть такого не может: не надо на меня наговаривать!

Не сознался.

Хотя в свидетели можно было призвать жильцов соседних квартир. Те бы охотно рассказали о концерте в ночи. Значит, заспал. Или вообще голосил во сне, не помня того сам. Больше Евгения Евгеньевича и насильно нельзя было оставить до утра, в каком бы он «уставшем» состоянии ни находился: такси к подъезду и домой, только домой.

Казусов в те достопамятные времена хватало. Казусов милых, безобидных, трогательных.