Память so true

так сердце твоё светоёмко горит

в очкастом труде непобедном,

что каждый из нас вырастает навзрыд,

колеблем бедою и ветром:

я стучался в окно, где возлюбленный брат,

пылью был и кричащей горою;

отвечал белый шум, пустота, пип-парад,

что мечта – на ремне и в клею – ленинград;

не люблю, не пущу, не открою;

ты одна мне – кровавый экслибрис, бессмертья пора,

дай погрызть беззаветное сердце твоё до утра,

укачай, золотая сестра.

когда мы – и зальцман, и гинзбург, и я —

встаём над крылатой полиной,

в нас кружится смерть – молодая шлея —

с нерайской улыбкой змеиной:

– каждый поезд себе, кисловодск и челяб,

сам открытая власть и затворник;

говори только с тем, кто безумно ослаб,

пусть живыми встают из расслабленных лап

нищий ангел и съеденный дворник, —

– так бормочет она, неархивна, как боль и беда;

так она говорит, словно голос уже неотсюда,

и над нею всю ночь, словно раненый отблеск труда,

как блокадный трамвайчик словесного блуда,

молодые стоят провода

«смотри: вот это литпроцесс, а вот звезда в губе…»

Анне Маркиной

смотри: вот это литпроцесс, а вот звезда в губе,

а это лес, блеснувший лес, сам-тишина себе

там день без малого вранья, там я, и жданный,

и ночной,

теперь, о дочь, о жуть моя, поговори со мной

там чудеса, там ты меня без мысли о любом,

сидит шаламов у огня, весь в нимбе голубом,

колымский свет над ним поёт о том, как не проси,

и зэки слушают на взвод, транссиб и новосиб,

и потому что свет взрывной в осколочной губе,

он тоже облако себе, чудовище себе,

во рту огромном темноты, внеплановом дыму,

уже поблизости не ты, а кто – я не пойму:

он издан весь и в смерти весь, он полудённый брат,

но голос говорит, что месть и зеркалу не рад,

стоит, я вышел – я ушёл, что мне твой зов и вой,

как будто сам себе укол – верблюжий, горловой,

вакцина в дымовом плече, на музыку слова;

но он лишь бог или ничей – и тянешь однова,

как через час земля жива, как песня осетра,

сидим, зажившая трава, у одного костра

«когда-нибудь, прелестное созданье…»

когда-нибудь, прелестное созданье,

мы станем вровень вдоль пространства ада:

не ты нарцисс, а я чертополошный

расцветший бред – арсению мариной;

не имени аминь в артельной гонке

(«так побежала – словно засверкала, —

отхлёбывает чай воспоминанье, —

остановилась лампочкой погасшей.

жена. в общаге выключили свет»).