Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского

«И снова день: вокруг Тель-Авив…»

И снова день: вокруг Тель-Авив,

а у меня – овечий испуг

того, кто видит не сочный луг,

а улиц и переулков разлив.

И даже язык молитвы и грёз,

язык отцов меня утомил:

весь город этот ко мне подступил,

навис и давит, словно утёс.

Куда бежать? Бреду, как изгой:

вот банк стоит, а рядом – другой…

Страна моя, родина скал и теснин!

Тут море простёрлось, там – магазин,

и я, неприкаянный, здесь один.

«И вот спускается вечер: в небе…»

И вот спускается вечер: в небе

сияет Давидова царства слава.

А здесь, на родине, как на чужбине,

шаги – как будто Девятого ава[45 - День национального траура в память о разрушении Иерусалимского Храма.].

В харчевню я принёс своё тело:

овцу, на которой штаны и рубаха,

и ел, и тусклая лампа мигала,

как человек, дрожащий от страха.

И бедность и тайну, и труд сидящих

за трапезой – из своего закутка

познал я, движенья их рук увидев,

когда утих во мне голос желудка.

Там Реувен говорил Шимону:

«Электростанция эта – чудо!

Вспять потечёт поток Иордана,

и перед Ярмуком[46 - Приток Иордана.] встанет запруда.

А в Наараим[47 - Местность, где строилась первая в Стране Израиля электростанция.] – обед буржуйский,

и деньги есть, но вот незадача:

утром выходишь, как бык на пашню,

а вечером – валишься с ног, как кляча…

Но ничего…

Скоро будет иначе!»

«И когда я, насытившись, вышел – в спину…»

И когда я, насытившись, вышел – в спину

упёрлась рогами корова хамсина[48 - Сухой и жаркий ветер.

луной озарила меня златокожей,

и ночью еврейской глубинной дрожи…

О, родина! Край холмов и долин!

Несу твоё бремя, несу один.

Есть ли дом у пса? Где ночлег обрету?

Голова моя тяжкая виснет с плеч.

Как жёваная полынь – во рту

пророка горькая речь.

«И все мои думы теперь о Геве…»

И все мои думы теперь о Геве[49 - Еврейская коммуна (кибуц), подвергшаяся жестоким нападениям арабов в конце 20-х гг.

на всех перепутьях моих кочевий

от Дана до Беэр-Шевы[50 - От севера до юга.]…

На плечи

мне череп давит…

Шерстью овечьей

хотел я для скорбной родины стать,

и слёзы всех плачущих здесь впитать.

И вот – не нашёл я порог ничей,

не высушил слёзы их очей.