Пять пьес

В субботу я буду ждать вас до часу ночи. (Молчание). Карточку с моим адресом позвольте вам вручить. До свиданья.

С поклоном уходит. Людмила Александровна, рыдая, падает на кушетку.

Занавес.

Действие II

У Ратисовых.

Полутемная гостиная. Из дверей налево бьет яркий свет, слышен гул общего разговора.

Людмила Александровна (сидит одна, в глубокой задумчивости). Тьма во мне. Мысли все такие пугливые, спутанные… на сердце камень. Разобраться не могу: что я совсем пропала, безвыходно и безнадежно? или и бояться мне нечего, и опасности никакой нет, и угрозы Ревизанова просто дерзкое хвастовство нахального человека с рассчетом на слабые женские нервы? Чего бояться? чего? Есть ли смысл Ревизанову, в его блестящем, видном положении, запятнать, вместе с моим, и свое имя! Ведь не думает же он, что доведенная до позора и отчаяния, я не обличу всей его подлости, всех его наглых вымогательств?.

. А все-таки… жутко!

Входят Синев и Сердецкий.

Синев. Что это вы уединились, кузина? да еще в потемках?

Людмила Александровна.

У меня от вашей болтовни и смеха разболелась голова.

Сердецкий. Смеха? Да вы в течение всего обеда ни разу не улыбнулись.

Людмила Александровна. Зато другие смеялись слишком много и громко.

Синев. Мы тут ни при чем: благодарите г. Ревизанова.

Людмила Александровна. Аркадий Николаевич, как понравился вам этот господин?

Сердецкий. Любопытный типик. Я еще не встречал таких?

Людмила Александровна. Он вам не противен?

Сердецкий.

Мне? Бог с вами, душа моя. Люди давно перестали быть мне милы, противны, симпатичны, антипатичны. Для меня общество лаборатория; новый знакомый – объект для наблюдений, человеческий документ, – и только.

Синев. У г. Ревизанова, надо полагать, имеется приворотный корень. Мы с вами, Людмила Александровна, одни в открытой оппозиций. Аркадий Николаевич, как хитрый Талейран, держит нейтралитет. А Степан Ильич и Ратисов прямо влюблены: глядят Ревизанову в глаза, поддакивают, хохочут на каждую остроту… черт знает, что такое!.

. Об Олимпиаде Великолепной я уже не говорю. Сия рыжая, но глупая Венера прямо потопила его волнами своей симпатии.

Сердецкий. Вы смеетесь над другими, а сами, кажется, больше всех заинтересованы им, таинственным незнакомцем.

Синев. Мое дело особое.

Сердецкий. Почемуже?

Синев. Потому, что сколько вору ни воровать, а острога не миновать. У меня есть предчувствие, что мне еще придется со временем возиться с г.