Скучающие боги

Манжет на его стареньком дублете лопнул по шву, серебряная пуговица прыгнула и затерялась в листве.

«Вот будет кому-то подарок» – промелькнуло в голове у Яроша.

Его голос умолк. Казалось, сама природа притихла, слушая эти слова. Легонько, повинуясь слабому ветру, покачивались березы, по бледно-рыжей траве пробегали волны. Вдалеке, со стороны деревни по небу расползалось большое черное облако, но трое людей, стоящих в тяжелом молчании на берегу тихой речки, его не замечали.

Наконец, Радей, осознав, что всё это не шутка, заговорил:

– Ты мой сын! Ты моя кровь, и вся моя любовь обращена к тебе.

Тебе уготовано большое будущее, ведь ты должен занять моё место здесь, чтобы встречать людей, прибывших из неведомого места. Направлять их и помогать. А так же тебе предстоит управлять двумя нашими деревнями, справляться с тяготами и невзгодами, кои могут обрушиться на нас. Снаряжать барщину в Таргиз…

– Замолчи! – с отвращением прошипел он. – Мне мерзко это слушать! Теперь я понимаю, почему мать покинула нас, – тихо, но жестко проговорил Ярош, глядя на копошащуюся в траве сестру.

 – Она не видела в тебе мужчины. Ты заточил ее здесь и сгубил! А ведь она была Ласточкой! Так ее называли! Она летала по материку, словно была от Зверя, а ты – лежалый пень, поросший мхом, весь мир которого вьется вкруг корней.

Радей замер, почувствовав жесткий укол совести, а Велена быстро обняла его за плечи, гневно глядя на брата.

– Ярош, прекрати! – Воскликнула она. – Это уже не смешно.

– Конечно, не смешно, но разве ты считаешь иначе, сестрица? Разве тебе не тесно в этой дыре, Веленьюшка?

– Кто-то должен это делать, – серьезно ответила она.

 – Успокойся, и пойдем домой.

Он дернулся было, чтобы повиноваться, но остановился, вдруг ощутив… безразличие. Они смотрели на него: отец с намешанным на лице не то гневом, не то растерянностью и Велена, как всегда самодовольная и непоколебимая, словно говорившая ему:

«Ну что, дурачок, намолол опять чепухи. Не стыдно?»

«Да черт меня дери! – подумал он вдруг с невообразимой ясностью в голове.

 – Почему я всех вас терплю? Меня что, кто-то держит?»

Он посмотрел на них оценивающим, совершенно новым взглядом. Взглядом человека, что внезапно осознал свою силу. Или свою свободу. Он винил отца в гибели матери, и это чувство год за годом вытачивало его ненависть и раздражение. И, если раньше, Ярош не мог усомниться в словах отца, в правильности всех принятых им решений, то сейчас, казалось, всё встало с ног на голову.