Школа жизни великого юмориста

Будучи классом ниже Гоголя, он теперь только окончил курс «гимназии высших наук» князя Безбородко и тотчас покатил также попытать счастья в Северную Пальмиру.

– Вот и мы! – повторял он, потирая свои мягкие, влажные руки и в третий или четвертый раз от полноты чувств прижимая к груди Гоголя. – Ну, что, дружище, как тебе здесь живется? Где пристроился? Часто видаешься с Данилевским?

Радость свидания так и светилась в его голубых, на выкате, бесхитростных глазах, во всем его свежем, лунообразном облике. Не дослушав, что отвечал ему приятель, он подскочил вдруг к своему раскрытому на полу чемодану и, порывшись, с торжествующим видом достал со дна его небольшую книжку.

– Привет с Украины – Котлярвеского «Энеида»! В Москве, брат, один землячок хотел было насильно отобрать у меня, но я отвоевал для тебя.

– Так ты ехал через Москву?

– Понятное дело! Как же было не посмотреть на царь-колокол и на царь-пушку, на Ивана Великого и на Михаила Погодина – пока еще не столь великого? Последний повез меня, разумеется, тотчас в Симонов монастырь поклониться праху бедного Веневитинова.

Прекрасную эпитафию начертал на его надгробном камне старик Дмитриев:

Здесь юноша лежит под хладною доской,

Над нею роза дышит,

А старость дряхлою рукой

Ему надгробье пишет.

Ну, да ведь кому жить, кому помирать. Помнишь ведь нашего милого Ландражина? «Le roi est mort – vive le roi!»[9 - Король умер – да здравствует король! (фр.).] А мы с тобой можем воскликнуть: «Умер поэт – да здравствует поэт!» Яким твой выдал мне сейчас под секретом, что ты напечатал уже целую книжку стихов…

– Вот вздор-то! Чепуха! А ты и поверил? Ха-ха-ха-ха! – рассмеялся Гоголь, но смех его вышел не совсем естествен.

 – Дурень этот видел, что мне приносят из типографии какие-то печатные листы, и с великого ума заключил, что писание это мое.

– А то чье же?

– Да просто корректура, которую я веду для типографии; платят хоть гроши, но досуга у меня ровно двадцать четыре часа в сутки.

– Но зачем же ты покраснел? Ну, ну, ладно, не буду.

А знаешь ли, Яновский, как я этак погляжу на тебя, ты вовсе мне ведь не нравишься.

– Яновского, брат, уже нет – ау! Есть только Гоголь. Чем же я тебе не нравлюсь?

– Всем видом твоим: и как-то осунулся, и покашливаешь, и завел себе на лице какие-то бутоны…

Гоголь горько усмехнулся.

– Лето – ну, и цвету! Доктор уверяет, что это от золотухи, – продолжал он, переходя на серьезный тон. – Но я так полагаю, что вообще от слабой комплекции.