Школа жизни великого юмориста

Вон у стены видишь стул о трех ножках.

– Ну?

– Сколько времени стоит он уже так, прислонясь, а стоять твердо не научился. Так вот и я: простудился весною – и все не могу оправиться: в горле скребет, грудь ломит, на лице эти украшения…

– Да ты еще и мальчиком ведь был худенький, хиленький. Как сейчас помню, как тебя родители привезли из деревни в гимназию. Смотрю: что такое? Раскутывают какую-то маленькую фигурку из целой кучи одеял, платков, мехов, точно куколку из ваты. Раскутали – у меня, признаться, даже сердце сжалось: ах, бедненький! Вокруг глаз веки вздутые и красные, лицо все в пятнах, уши повязаны пестрым платком…

– Да, я страдал тогда и ушами.

Натура, говорю тебе, подлая.

– Так тем нужнее тебе, голубчик, принять радикальные меры, чтобы поправить изъяны натуры.

– Доктор тоже советует мне съездить в Любек: морским воздухом-де заживить грудь и горло, а купанием в Травемюнде – кожу. О, как охотно я последовал бы его совету! Сегодня же, сию минуту сел бы на пароход, чтобы убраться из этого гнилого болота и никогда уже не возвращаться!

Слова эти вырвались у Гоголя чуть не воплем отчаяния, так что и Прокопович, при всей своей простоте, понял, что приятель его страдает не только телом, но и духом.

Как узнать его тайну, чтобы помочь страдальцу? Не лучше ли спросить прямо?

– А знаешь что, Николай Васильевич: мне сдается, что к тебе за воротник забралась букашка.

Гоголь, шагавший из угла в угол, в недоумении остановился перед приятелем.

– Букашка? Какая букашка?

– А почем я знаю! Я сам хотел спросить тебя. В деревне тебе, без сомнения, случалось гулять в обществе по полям, по лугам?

– Сколько раз.

– Так вот; усядешься ты, бывало, с другими отдохнуть на траву, болтаешь, шутишь; как вдруг – о ужас! – чувствуешь, что у тебя по спине ползет что-то. Ты продолжаешь говорить, приятно улыбаться, но в то же время мысленно невольно следишь за путешествием непрошеного гостя по твоему телу, и нет у тебя уже другой мысли, как бы отделаться от этой мелкой, но ненавистной нечисти…

– И удрать для этого хоть в Любек? – досказал Гоголь.

 – Но ни тебе, любезный, ни кому другому до моей букашки нет дела, и отряхаться от нее публично я никогда не буду. Так и знай!

– Да я, брат, из одной дружбы…

– Настоящая дружба не залезает лапой куда не просят, хотя бы и за букашкой.

– Ну, хорошо, хорошо, не буду.