Три дня

Лицо барина напоминало китайца с вывески чайного магазина: такое же узкоглазое, круглое, безбородое, усы вниз, такие же две глубокие морщины от ноздрей к углам губ и широкий нос. Стёкла очков то увеличивали, то уменьшали его серенькие глаза, и казалось, что они расплываются по лицу.

– Ну, как живёте?

– Ничего-с.

Барин собрал нос в комочек.

– Вот опять слово-ер…

– Привычка, – виновато сказал Николай.

– Дурная!

Глядя в лицо парня усталым взглядом глаз, Будилов загудел скучноватым баском:

– Дурная-с! Это прилично лакею.

Сдвинув шляпу на затылок, обнажив голый череп, сунул руки в карманы и, рассматривая белые башмаки свои, продолжал:

– Ведь вы же не говорите Покровскому слово-ер?

Николай, почтительно улыбаясь, ответил:

– Господин Покровский учитель, он живёт за наш, крестьянский счёт, значит – человек служащий, а вы – другое дело-с, как же…

Барин распустил нос по лицу, сожалительно чмокая.

– Ай-яй! Ну, какое же, батенька, другое дело! Это же всё равно! Я же вам объяснял: учитель – учит, я строю церкви, вы мелете муку, мы же все делаем дело, необходимое людям, и все мы равно заслуживаем уважения, это же надо понять! Надо уважать всякий труд, это и сделает всех культурными людьми, да, а культурному человеку нельзя говорить слово-ер.

– Я – забыл, – сказал Николай, покраснев и опуская голову под укоризненным взглядом.

– Хотите чаю? – спросил Яков Ильич, сняв и протирая очки.

– Покорно благодарю, не хочется.

– Ну как же не хочется? Потом я покажу вам новый улей.

За стёклами террасы бесшумно мелькала тёмная фигура, доносился тихий звон чайных ложек. Речь хозяина, гудение пчёл, щебетанье птиц – всё точно плавилось в жарком воздухе, сливаясь в однообразный гул и внушая Назарову уныние.

– Что, с отцом – говорили?

Николай приподнял плечи, вертя картуз в руках.

– Нет, не говорил с той поры. Ничего не выйдет, окромя ссоры. Очень уж он привержен к мельнице: «дед был мельником, и я, и тебе это дано…»

– Глупо!

– Именно что глупо! Нет, уж, видно, надо подождать, когда помрёт он.

Яков Ильич кашлянул или усмехнулся и, сняв шляпу, помахал ею в лицо себе.

– М-да – ждать? – протянул он, сморщив нос. – Не очень это удобно мне – ждать…

– Здоровье у него всё слабеет…

– Ну, это, знаете…

– Яша, чай пить, – крикнули с террасы.

Будилов встал на ноги, сухой, тонкий, белый и весь в новом.