Превратись. Вторая книга

Всякое лето из ночи в ночь эта часть горизонта трепещет, как мясо на сковородке, изводясь от великой силы Заката, действующей всю ночь безотказней лампады в комнате, где читают старые, очень старые книги. Но сейчас Запад чернел, а горная седловина терялась в этой черноте. Зато с Юго-Востока и сверху небо оживало, двигаясь тёмными волнами медленно и верно.

Приближался час великой синевы, пронзительной синевы, когда подобает спать, чтобы не видеть этого неестественного цвета, настолько чистого синего цвета, что воспроизвести его обычными средствами никому не удавалось.

Рождённая акулой не была слишком чувствительна к воздушной стихии, холодная рассудительность весьма часто, и даже весьма часто, заменяла ей обычную для пылких детей земли и огня интуицию. Впрочем, она полагала, что в тех случаях, когда ищут опоры в этом неосязаемом словечке, речь идёт об избытке предрассудков, смешанных с плохим воспитанием. Поэтому и не страдала, когда Надежда Наркиссовна называла её «рыбёшкой» и «студнем, задвинутым на третью полку».

Сдержанность и умение разбираться в своих ощущениях в ту минуту, когда иные почли бы такое занятие кощунством, на самом деле, нельзя считать недостатком.

Сейчас это свойство выразилось вот в чём: глядя светлыми морозными глазами в наполнявшееся синим светом окно на долину, чудеснейшее из всех мест на свете, Веда сказала себе, что всё это очень мило, но хотелось бы ей, Орс подери, знать, что здесь замышляется.

И она в этот волшебный час сделала то, что всегда делала, когда ей казалось, что её намерены сбить с толка, а именно – рассеянно и неторопливо перебрала все свои впечатления последних двенадцати часов, сначала в произвольном порядке, потом выстраивая их в той или иной последовательности.

Это у неё называлось – «поразмышлять хорошенько». (А Надежда Наркиссовна отзывалась об этой привычке, как о ловле блох в кошачьей шерсти. Сама она, к слову, ни разу этим не занималась – я о ловле).

И вот после нескольких минут размышлений (небо просто-таки полыхало синевой) она кивнула сама себе, ибо она всё теперь узнала.

Среди её мыслей мелькнула и та, что касалась юго-западного окна. Она решила, что из него видно больше материала, располагающего к размышлениям.

В гостиной, на маленьком раздвижном диванчике, точь-в-точь как тот, который стоял в гостиной у Надежды Наркиссовны, сидел и тот, кто, согласно предположениям этой особы, мог бы уместиться внутри, то есть, в диванчике.