ПХЖ и тоталитаризм

И стоит сказать, что с тобой ни одна не сравнится. Сейчас уже темно, пишу при свече, поэтому почерк не очень хороший, извини. Фельдфебель Штенк спит, мыши скребутся, а я жду время сна, потому что во сне каждый день вижу тебя. Я каждый день вижу нашу деревню, твои глаза и родной дом. Как там твои родители? Как здоровье господина Хильцера? Я слышал, что в наших землях неурожай, а ты знаешь, как он всегда по этому поводу переживает… Эльза, я тут присмотрел нам прекрасный дом с видом на живописный луг. Так что можно считать, что дом, в котором мы будем жить с нашими детьми, уже построен.

Дело за малым – выгнать французов! Думаю, много времени это не займет. Правда, офицер сказал, что дома мы будем нескоро, если вообще там окажемся. Зануда!!! Если это и правда, то воевать будем уже не с французами, они практически разбиты. Милая Ельза, не грусти, пожалуйста, по этому поводу. Я вернусь, как только это станет возможным. С любовью, твой Генрих. Франция, Гравелот. 4 сентября 1871.»

– Да могло ли быть лучше? В данной ситуации – точно нет.

– Комиссары им такого точно не читают. Курт, ты бы не хотел стать комиссаром?

– Пошел ты!

– Так, по существу. Сидеть мы всю жизнь не можем. Сдаваться – тоже. А что касается оборотней… Не знаю даже, где их искать. Да и брать в свои ряды они будут только проверенных людей. А к тому же нас вполне могут принять за агентов НКВД.

– Слушай, Ганс, надо сдаваться. Ты видел, что они творили в России? А что мы творили? А что сверху творилось, мы вообще не видели! И ты не хочешь это остановить? У тебя же семья!

– Сила не в массе, а единстве.

Ты два года на войне, а так ничего не понял! Хочешь идти – иди. Только лучше от этого не будет… Поверь мне… Хочешь быть стадом – иди. И потом: кто они, и кто – мы? Я их видел больше. К черту! Родина превыше всего! А зачем мне семья, если им будет негде жить? Ни страны, ни дома, ни культуры… К черту!

– А вам не кажется, что просто Бог подарил нам лишние несколько дней жизни? Так давайте их просто проживем.

От молодого Курта такого не ожидали. Дискуссия прервалась. Каждый задумался о последнем шансе, который дала им война. Ганс вспоминал об осколке, попавшем в глаз раненому, – Ганс нес того на плече. Рудольф вспоминал своего командира, лейтенанта Корфински, которому куском кирпичной кладки проломило грудь, когда он давал приказ перейти в подчинение соседнему подразделению. Курт в седьмой раз читал письмо и хотел вернуть своему народу Францию.