Как вернувшийся Данте

А вот что связывало его с помянутым ранее египтянином, так это (магическая) подмена смыслов и (наглядная) перемена имён: ведь и царевича (сейчас – безымянного), до последнего времени звали по имени! Теперь же (после подмены имён) стали звать именно «отсутствием» всяких имён.

Здесь важен вопрос: куда (и кого) этот зов пустоты увлекает (и в Мемфисе, и в Санкт-Ленинграде)? Примечательно – оба эти персонажа (и в Мемфисе, и в Санкт-Ленинграде) полагали себя пустоте противостоящими; разве что – оба они к её помощи прибегли (полагая, что убегают от неё – как будто можно избегнуть того, что везде: и вовне, и внутри всего); но – не только поэтому они в гамме данной истории столь созвучны.

Душегуб Цыбин вовсе не был классическим (этаким до-стоевским) «право имеющим» (повторю: сей рефлексирующий типаж хорошо нам известен и достаточно прозаичен: силы не имеющий, но – находящимся в собственном своём праве себя полагающий разночинец); тогда – кто же он на самом деле есть, представший пред нами надуманный человек Цыбин?

То есть – давайте увидим ноты его имени (чистые, без надуманной «цы»).

Ведь если сущность его оказалась столь легко совместима с сущностью некоего древнеегипетского сына царя (вспомним: титанически прекрасного, но – всё же вполне человека): должен и он быть магически функционален в тонком мире имён.

Потому – для понимания такой простой вещи: кто это «он» – «сейчас» он? И по отношению к тому: кто «сейчас» мы? – нам придётся (пройдя меж речей), постичь «душу имени» помянутого египтянина, пленённого сына младшей жены фараона.

Итак (пролог) – кем именно сын фараона предъявлен был миру (до того, как он пал – стал миром пленён)? Был он сын царя (от младшей жены – потому, должно быть, что и царь прописан не с заглавной буквицы); далее (итог) – до того, как он пал, у него было другое имя (которое оказалось стёрто со всех картушей).

После того, как он пал, (от него) осталась только памятка: что раньше его звали как-то иначе; как – не суть; суть – он убийца отца (почти что – Отца); всё имел – и не понял «этого» своего всего; чего же ему не хватало?

Должно быть – (целокупной) души; но – неужели её не заменили ему его девять египетских жизней? Был он сыном (казалось бы – всего лишь один из сынов) фараона Рамзеса III; и вот здесь начинаются дела прямо-таки разночинные, унижающие и оскорбляющие: то есть вечно до-стоевские!

Ведь и происходил он даже не напрямую от фараона Рамзеса II Великого.