Разговор с Каллиопой и Клио. История в избранных стихах и сценах

Кричали: «С нами князь расторг

отцовский договор —

и правый суд, и вольный торг

у нас украл, как вор!»

С трудом оружные мужи

скрутили крикунов,

предупреждая мятежи

с крушением основ…

– Cмутьяны! – вздрагивает князь. —

Набатов мало вам?

На площадь вышли не спросясь?

Дубьём по головам!

А княжий писарь (чином дьяк,

но званием холоп)

запоминает, что да как,

и морщит битый лоб.

«Прямые, свойские слова

близки простым сердцам.

Умён хозяин, голова…»

И вздрагивает сам.

2–9 сентября 2010

Родовая память

Если странник из края, что холодом скован,

направляется в край раскалённых песков,

по пути непременно заедет во Псков он.

Впрочем, имя покамест у града – Плесковъ.

И покамест починкой – отнюдь не ремонтом

называет народ поновление стен,

у которых завещано князем Довмонтом

не склонять ни пред кем, кроме Бога, колен.

Но крепчает Москва: среднерусские земли

под орлиные крылья уже собрала

и на Северо-Запад косится: приемли,

господарство Псковское, защиту орла!

Князь великий Василий, преемник Ивана,

на последнее вече призвал псковичей,

и, в посулах его не почуяв обмана,

те склонились пред ним – под угрозой мечей.

Ну а князь не сдержал уговора, ударив

по живому людей, не чинивших злодейств:

увезли на Москву, под пригляд государев,

триста самых влиятельных здешних семейств.

И отметил хронист: «Разлучения ради

бысть во Пскове и плач, и великая скорбь».

А взамен выселенцев осели во граде

княжьи слуги – надменные, с ними не спорь!

Нрав истории крут, и не надо истерик.

С толкованьями прошлого как ни чудесь,

над рекою Великою вписано в берег,

что Россия – читай! – начинается здесь.

Протираю очки полинялой бархоткой.

Различаю обозы в январской ночи…

Пять столетий прошло, но поныне с охоткой,

как на родину, едут во Псков москвичи.

29 августа 2018

Друкарь

Как несколько земель, чья слава – не химера,

оспаривали честь быть родиной Гомера,

так несколько Церквей, чьи прения старинны,

не сходятся насчёт конфессии Скорины.

Франциску Лукичу покоя нет в могиле:

католики его папистом объявили,

а волей лютеран философ именитый

в предшественники их зачислился – в гуситы.

Свои резоны есть у братьи православной:

сплочение славян сочтя заботой главной,

Писание друкарь издал не на латыни —

на языке Руси, что Белой звать поныне.