Суглоб

Отряхнув с себя пыль, я, обращаясь вовсе не к ним, и вообще ни к кому, спросил, – А что, есть у вас здесь проститутки?

Проститутки? Какие проститутки? Почему проститутки? Зачем проститутки? Откуда?

Ума не приложу.

Надо же такому случиться?…

* * *

А, между тем, в то мгновение, когда моя правая нога коснулась благословенной земли Суглоба, мысли мои бродили совсем в иных угодьях.

Сейчас расскажу.

По обыкновению поворотные моменты моей жизни сопровождают ложные воспоминания о Хемингуэе.

Воспоминания с привкусом героизма. Лучшее средство от трусости и волнения.

В то мгновение, когда моя правая нога коснулась благословенной земли Суглоба, я представлял себе как рябой с похмелья громовержец достает из сырой охотничьей сумки бутылку рома с пошлой оранжевой этикеткой, пунцовое мясо, и, провалившись в тень секвойи, с шипением растворяется в ней.

Здесь он уснет.

Нет, не навсегда.

До величественной смерти ему остается еще двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней.

Наперед я планировал заглянуть в его кишащий мраморными от крови быками и черноглазыми ротозеями сон, что-то еще…

И вдруг, на тебе, – А что, есть у вас здесь проститутки?

Зачем, почему?…

Да как же? яснее ясного, легкодоступные женщины явились прямехонько из железнодорожных бесед. Но ведь я отдавал себе отчет, сколь остра и коварна эта мелодия. Я всегда… всю жизнь… и вчера… и, будучи еще мальчишкой, подсматривал за собой и, рот на замок, Боже упаси, ни при каких обстоятельствах не пускал в себя этот волнующий, самый ядовитый из всех ядов мальчишеский яд.

И, уверяю вас, мне казалось, да нет, я был убежден в том, что зело преуспел в своих стараниях. Я даже чувствовал озноб неловкости за своих собеседников, то и дело преображавших эфир приторно запретными темами за их беспомощность перед инстинктом.

И вообще это не мое, и мне этого не нужно, и я не женат, и не буду женат, и девственен, и это меня нисколько не тяготит, нисколько не тяготит, и все такое прочее, и вдруг, на тебе, – А что, есть у вас здесь проститутки?

Получается, язык мой не просто враг мой, язык мой мне не принадлежит.

Вот что получается.

Надо же такому случиться?

С этим – всё.

Это неинтересно и будет беспощадно вымарано.

* * *

А вот дальше – интересно.

Дальше – действительно интересно. И кувырок, и пища для размышлений философам и биологам.

Дальше – шок и воздушный поцелуй.

Если стоите – сядьте.