Россыпь

При этом он готов был «влезть» человеку в лицо вместе со слюнями и соплями, сопровождая свои ужимки возгласами, скорее похожими на рыдания, – это означало изъявление душевного расположения и наилучших чувств. И если кто-то с брезгливостью отворачивался от него, он сильно обижался, высоко вскидывал голову, как бы желая разглядеть того человека издалека:

– Ты гляди-ка, гордый какой! – изрекал он. И добавлял несуразицу: – Госкромхоз Витимски… ребята-октябрята…

На этот раз навстречу ему шёл Эдик Комодыров, молодец, уверенный в себе на все сто и знающий, как ему быть в любых случаях жизни.

Насвистывая мелодию, он направлялся за товаром к местной торговке.

Докуней Кузьмич подступил к Эдику.

– Что вам угодно, сэр? – надвинувшись вплотную, высоко подняв подбородок и глядя на Докунея Кузьмича сверху вниз, поинтересовался Эдик торжественно.

– Ребята-октябрята, госкромхоз Витимски…

– Тебе чего конкретно за пазуху надо? – Эдик поочерёдно наступил носками своих ботинок на носки докунеевых амчур.

Приставив указательный палец, как пистолет к животу Докунея Кузьмича и сказав «Кыкх!», толкнул его; одновременно, качнувшись на пятках, отпустив его амчуры.

Всплеснув руками, Докуней Кузьмич с маху сел в снег, а Эдик Комодыров пошагал дальше за своим товаром, насвистывая все ту же самую мелодию.

– Сор! Ты сам негодный сор! – выбираясь из снега, бормотал Докуней Кузьмич. – Ты гляди-ка, гордый какой… Хвастун!

Напрочь позабыв, куда он направлялся, Докуней Кузьмич повернул домой.

– Как быстро! – порядочно удивилась ему Лукерья Софроновна. – Ты колол оленя, нет ли? Где мясо?

Докуней Кузьмич сказал, что у него болит брюхо, и потому ему надо пить калакушечку.

– Ты колол оленя, тебе говорю?!

– Почти что забыл…

– Господи горолей, ко?рокой, как ты забыл! Как ты без мяса пойдёшь к Улияне Парфентемне родниться? Пошёл оленя колоть – вернулся пить калакушечку! Стэрам твоя калакушка!

– Зато браво пахнет!

– Бэраво пахнет! Пей тогда вино, раз уже бурюхо болит…

– Они говорят, хлеб да соль надо… – увидев на столе свежеиспечённые улоны, сказал Докуней Кузьмич.

– Со-оль? – крайне изумилась Лукерья Софроновна. – Олени, или что ли – соль? Кто тебе говорил хлеб да соль?

– Почти что не знай… Хлеб да соль, говорят…

– Хлеб мангазинский, поди-ка, надо? Где я тебе возьму мангазинский хлеб!

– Это – не хлеб? – кивнул головой Докуней Кузьмич на стопку улонов.

– Тогда соли нету… Маленько было – я тесто посолил.