Богдан

Богдану стало себя жаль, ему показалось, что возможная цель его жизненного пути безвозвратно стёрлась. Хотя как может исчезнуть то, чего никогда и не было? Он решил, что возьмёт завтра отгул от работы, залез в поскрипывающую кровать и как следует укутался в одеяло, желая спрятаться от внешнего и внутреннего холода.

Заснуть не выходило, и мысли, принесённые внезапным вечерним порывом, нещадно гложили его утомлённую голову. В глазах рябело, но, привыкшие к темноте, они вяло выхватывали из сумрака отдельные предметы.

Вот давно вышедшие из строя часы, за починку которых он всё не мог взяться; вот дремлющая сейчас лампа – единственный источник света в помещении; вот фотографии на стенах, такие неестественно яркие и словно бы чужие. Богдан забыл, что у него было какое-то прошлое. Всё его существование замыкалось на бессмысленном моменте, не имевшем причин и последствий. Сейчас он особенно остро ощутил, что ни одно воспоминание ему не принадлежало, и будто бы всё, что предшествует этому неуловимому мгновению – лишь загруженная в мозг чужая жизнь. Запечатлённые на фотографиях лица, притворные и незнакомые, изучали его каждодневно, а он их и не замечал. Ему показалось чем-то невероятным, что они сохранились и продолжили висеть на стенах: пёстрые, несочетаемые оттенки нарушали господствующий дома минимализм, однако при взгляде на них возникало какое-то навязанное ностальгией тепло.

Нередко мысли о Боге приходят в тот момент, когда на душе особенно горько. И в такие периоды даже неверующий ненароком задумается о Нём в ожидании Его утешения.

Когда Он не видит своё изнывающее от боли и агонии творение, то это самое творение, не получившее ни намёка на помощь, ещё крепче убеждается в бессмысленности веры. Примерно это и ощутил Богдан. Он, по имени особенно сроднённый с Богом, ожидал каких-нибудь привилегий, при условии, что Всевышний всё-таки существует. «Богом данный» ворочался на кровати, и сон уверенно обходил его стороной. Богдан сделал над собой усилие и постарался прийти к ответу самолично, обратившись к памяти, на пыльных, неприкосновенных полках которой притихли воспоминания. Нигде, кроме как в себе, ответа не найдётся. Он расслабился и опустил веки.

Глава 2.

На улице господствовал суровый январский мороз, он щипал лицо и пытался проникнуть мне под капюшон, но, к моему счастью, безуспешно – мама укутала меня в вязанный шарф и до самого носа застегнула молнию куртки.