Летучий корабль. Роман

Куратоша подлетела к дипломникам и негромко распорядилась:

– Паша… сначала ты – потом Игорь…

Павел кивнул – глядя на Игоря, который явно готовился к мини-триумфу, он с обидой предположил, что краснодипломника комиссия приберегала для Рыбакова, а, поскольку начальник задерживался, то для затравки пускали балласт.

Раскрылась дверь, и, опоздав почти на полчаса, ввалился третий участник торжества – непричесанный, в мятой рубашке. Научный руководитель побагровел, председатель затряс головой, прогоняя видение прочь.

Кураторша припала к почтенному уху, и в нездоровой тишине зашелестел ее умоляющий дискант: молодой папа… семья… маленький ребенок…

– Начинайте! – сказал председатель и забарабанил пальцами по столу.

Павел кашлянул и выговорил тему диплома, представляя, как его дребезжащий тембр, должно быть, раздражает слушателей. Члены комиссии смотрели, кто куда; скрипнула дверь, и Павел догадался, что человек в светло-коричневом костюме, который холодной улыбкой извиняется за поднятый им шум – и есть хваленый Рыбаков.

Тот медленно прошел к столу, сел в торце на стул, и сонным, но внимательным взглядом схватил все части головоломки. Взял шариковую ручку и с обманчивым участием уставился на Павла.

Тот, обнаружив заинтересованного слушателя, оживился и уставился в вялое лицо заместителя директора. Разъясняя скромные достоинства своего диплома, он заметил на угреватой коже Рыбакова прозрачный – курортный – загар; обнаружил водянистые веки, какие замечал у алкоголиков, и неприятную линию ассиметричного рта.

Увидел, что в тонком шелковистом костюме Рыбакову сейчас не жарко, и что, должно быть, поэтому он выглядит так естественно, словно в этом наряде и родился.

Мучение подходило к концу. Возникла пауза, но внезапно Рыбаков оперся толстыми, как колбаски, пальцами на красную ручку и визгливым тоном, который показался Павлу крайне высокомерным, спросил:

– Как вы считаете, имеет ваша работа практическое значение?

Единственный человек, который демонстрировал внимание к его диплому, обернулся откровенным недругом, и Павел счел эту метаморфозу смертельным приговором его работе, где он заурядно рассчитал оптимальную траекторию летательного аппарата без каких-либо оригинальных новшеств.

Заподозрив в Рыбакове подлое намерение утопить ответчика, Павел разозлился, кое-как справился с собой и принялся с горячностью доказывать, что его работа имеет первостепенное значение для авиации.

Неприязненный настрой исчез моментально.