Жизнь, Живи!

И ожидал – да! – последствий…

Мишка убежал куда-то, что ли, в спальню, затаился, притаился…

Родители же – но родители мои, моя мама и мой папа, ни слова не сказав, деловито взялись за тряпки… и стали молча ползать по кухне, подтирать кислое, кислое, кислое…

Я стоял в дверях над ними, опустив руки, опустив голову… Я вдыхал большими откровенными ноздрями едкий молодой и грязный запах… и едкий и чистый запах моей памяти: о цепкой, за мое предплечье, руке мамы… о крепких, за мое ухо, двух пальцах папы…

Настя, руки в бока, тоже, оказалось, стояла за моей спиной – над ползающими родителями.

Мама и папа, кряхтя, то и дело отжимали тряпки в помойное ведро.

Молчание это было – само собою разумеющееся.

Папа, с молчаливого согласия мамы, да и Насти, про-го-во-рил – наставительно, осведомлённо-педагогично:

–– Не кричите на ребёнка.

Я ощутил… что меня на кухне… нету… Так как память… у всех людей… есть!

Год за годом – Настя приезжала с Мишкой, уже школьником, глаза у которого бегали уже привычно, опытно.

К матери к своей, на любое слово её, было у него одно восклицание – заготовленное:

–– Да-а?!.. Да-а?!..

Капризное и обвиняющее.

И, судя по всему, – за отсутствием лексикона…

Настин хлёсткий голос на него сделался уж истошным, изнурительным.

Я живал и в деревне, и в городе, служил в армии, учился и в школе, и в вузе, работал следователем, и не где-нибудь, а в милиции… Но никогда не слышал, чтоб мать так громко кричала на своего сына… вообще ни разу во всей свой жизни не слыхивал… чтобы живой человек так оглушающе орал на другого живого человека!.

И это – учительница… И – в присутствии двух воспитателей детского дома…

…Мою первую книгу родители взяли в руки… как бы недоуменно: наслышаны были о ней заранее, а главное – намеренно равнодушно…

Папа, как всегда при маме, чутко помолчав, широко почесал затылок!..

Мамин голос был, в эту минуту, чуть-чуть… вибрирующий:

–– Что толку-то?!

–– Как?!

–– Что толку-то?

–– Это и есть толк!

Я, однако, ощутил, что моя книга в мой руке сделалась весомее.

"Что толку-то"! – Обычный, теперь уже – истерический, намёк.

И впервые, может быть, во мне летуче пронеслось: не стыдно ли мне за маму?.. И впервые мысленно произнес: мать…

Отчетливо же: мне стыдно за себя… Или – за кого?.. Или – за что?..

Папа – отец… – отслужив службу молчания и этим как бы обретя право хоть что-то сказать, чуть осмелел:

–– Ты только о себе думаешь.