Застывшие в поцелуе

На самом деле, есть писцы, которые это пишут и работают и днём, и ночью, и потом вручают свои дары избранным, – председатель говорил так вдохновенно, словно был в ударе. – Вы когда-нибудь читали ещё не написанные романы? Они как новорождённые младенцы, чисты и светятся в темноте. Ты открываешь книгу с чистыми листами – о, как пахнет эта свежая бумага – и слышишь, как плачет скрипка у виртуоза, который своими длинными пальцами нажимает на самые уязвимые места души. Сердце верит ему, а глаза плачут. Буквы сами собой появлялись на бумаге, складывались в слова, а слова в предложения.

Это как музыка, которую ты слышишь, сидя в маленьком провинциальном кафе, где-нибудь на юге Италии в летнюю лунную ночь. На луну не нужно смотреть, она заберёт все твои секреты, как море унесёт с собой всю твою печаль.

Читать ещё не написанный роман – высшее удовольствие, не то, что копаться в чужой душе. Душа похожа на захламлённый чулан, где трудно разобрать и отличить чёрное от белого, а роман – это симфония, где ноты, как мужчина и женщина, держат друг друга за руки, и лишь от этого прикосновения, в котором столько нежности, становится не по себе и кружится голова.

Ведь голова кружится не только от мигрени и давления, она порою кружится от банального счастья. Я тебе завидую, и, если ты встретишь Даму в Синем, передай от меня привет ей, и скажи, что я её помню.

– Дама в Синем? Что за бред? – удивился Герман.

– Дама в Синем, у неё нет имени, вернее, есть – то ли Августина, то ли Аделина, какое-то красивое заграничное имя.

Когда его слышишь, оно вызывает восторг, а потом мучительно не можешь его вспомнить. Она просто дама, которая строга и справедлива ко всему. Как она скажет, так и будет, причём её невозможно ни подкупить, ни обмануть, и также невозможно забыть, потому всегда чувствуешь её присутствие. Выбери одну из дверей, – безапелляционно произнёс председатель. – Вы заплатили деньги и теперь ждёте чуда, не так ли?

– Вы хотя бы покрасили их, так ради приличия, – посоветовал Герман и с ухмылкой, подойдя к одной из дверей, в замешательстве остановился.

– Я понимаю, тебе смешно, но, когда войдёшь, будем совсем не до смеха.

Взявшись за ручку двери, Герман непроизвольно окинул взглядом комнату, словно пытался запомнить каждый момент, только для него это оставалось вопросом. Председатель загадочно улыбался, и его улыбку сложно было понять, как столетиями пытаются разгадать улыбку Моны Лизы.