Харбинский круг

Так что, Михаил, я твердо решил податься, помнишь, мы говорили, в Тибет, где…

Фанерная перегородка за мишкиной кроватью, отделяющая жилище друзей от соседей, сотряслась от ударов, и визгливый женский голос прокричал: – Хватит бубнить, паразиты, посмотрите на время, спать не даете людям!

Друзья молча допили остатки водки, доели давно оттаявшую колбасу с успевшим подсохнуть хлебом, в освободившиеся бутылки налили из горбатого и помятого чайника воду с мутноватым оттенком. Бутылки поставили около кроватей. Оба знали, что эта вода, противно отдающая сейчас железом, к утру приобретет изумительный вкус горного источника, слаще которого нет ничего на свете.

Воскресное утро побаловало солнцем, которого не видели на Москве уже много дней. Петр проснулся, открыл глаза и увидел в косых солнечных лучах разводы и пятна на стене. Они выглядели сейчас не столь отвратительно как при электрическом освещении и даже навевали легкие мысли о неуемной фантазии известного всем художника-импрессиониста по фамилии Быт – Вульгарис.

Из-за тонкой фанерной перегородки за мишкиной кроватью неслись ритмичные звуки утреннего сеанса любви.

Мишкина кровать была небрежно застелена. Ни его самого, ни его знаменитого тулупа в комнате не было. Оленья морда с освобожденными рогами смотрела с высоты равнодушно и презрительно. «Куда ж его черт понес в воскресенье и в такую рань? – Петр бросил взгяд на будильник – хм, не такая уж рань – десять часов». Не спеша встал, оделся. Процесс соития за перегородкой завершился, теперь соседка Клава что-то внушала партнеру недовольным приглушенным голосом, а тот гуняво отбрехивался, густо сдабривая речь отборным матом и, время от времени, шумно выпуская ветры.

Наконец, проскрипел шагами пол, соседская дверь ухнула, и все затихло. Петр взял со стола холодный пустой чайник, подумал: «Надо же, Михаил так спешил, что даже чаю не попил», – и пошел на кухню. Из кухни доносились сварливые женские голоса, и теплой волной накатывал запах разогреваемого рубца. Тема привычной ленивой утренней перебранки была вечна как мир: опять кто-то у кого-то без протокольного согласования позаимствовал керосин. Кухонные дебаты сопровождались хорошо поставленным бодрым дикторским голосом, летящим из присобаченного к стене черного круглого динамика. Голос толковал что-то о пороге великих свершений, за которым, за порогом, стало быть, уже видна, уже топчется и вот-вот постучит в дверь порожденная всесильным учением Маркса-Ленина-Сталина распрекрасная жизнь.