Чёрный дом

– Добрый день! Николай дома? – четким уверенным голосом громко спросил другой.

Так громко, он же папку разбудит сейчас, ох, он ругаться будет.

Мама растерянно попятилась назад и испуганно, еле слышно прошептала:

– Дома.

Все трое, не дожидаясь приглашения, прошли в квартиру грязными своими ботинками по ковру, на котором минуту назад сидел я и играл в домино. По косточкам тоже прошлись. Один из мужчин в форме, молодой и светловолосый, улыбнулся мне и подмигнул. Я попытался повторить в ответ, но не получилось, моргнули оба глаза.

Тогда я не растерялся и один глаз просто зажал пальцем, а вторым моргнул – получилось.

Отец лежал в спальне на кровати, как обычно, он лежал на животе, вывернув голову вбок и свесив руку с кровати.

– Просыпаемся! – скомандовал тот, который в прихожей разговаривал сам с собой.

Отец тут же вылез из-под одеяла, как будто и не спал, уселся на кровати, свесив голову. Его тело мне казалось тогда самым крепким и самым могучим. Рельефная грудь, толстокожие плечи в родинках.

Как он, такой сильный, так легко позволил себя забрать? Забрать от жены, ребенка, матери и, наконец, забрать себя от самого себя.

Мама вывела меня в большую комнату и приказала сидеть на месте, а сама вернулась в спальню. Скучать пришлось недолго. В комнату вбежала бабушка с сумкой в руках, в плаще, в туфлях. Она никогда не позволяла себе в верхней одежде проходить в комнату, а тут – как паровоз. Я рванулся к ней, но она не повернула даже головы в мою сторону, просто выставила руку с сумкой и не пустила ближе этого расстояния.

Я все равно отправился за ней, но в спальню не вошел.

– Мам, Олежку позови! – услышал я голос отца.

– Успеешь еще наговориться с сыном, – возразил все тот же мужчина.

Я вошел в комнату. Мать рылась в отцовском шкафу, перебирая одежду: рубашка на пол, галстук на пол, футболка в сумку, пиджак на пол, спортивный костюм в сумку. Один из мужчин в форме смотрел в окно, оценивал высоту первого этажа в доме. Под окном стоял еще один человек в форме – караулил.

Другие два стояли и смотрели на отца как на какую-то очень известную картину. Отец уже успел надеть брюки и рубашку с закатанными рукавами. Сами руки были стянуты серебристыми наручниками. Отец посмотрел на меня зелеными глазами, из которых исходил бесконечный, никому не слышный поток информации. Этот поток мог уловить только я, услышать голос крови. Отец передавал мне взглядом свою силу, характер, честь. Я принял это в той мере, в которой смог.