Пожелтели газоны

A малыш твой снова описался —

пеленай, папаша убогий.

Снова тьма и сороков сороки

ненормальных «я» толпой давятся,

а прорвется один упоротый —

ухмыльнется назад: «Bот так-то!»

Как хотелось сказать что-то умное!

Господи, толпа моя, не все же тупее обуха?

Может же кто-то промолвить слово чудное?

А гудит, гудит этот гул и всё ему просто по. ую.

«Далеко-далёко Труба Ерихонская…»

Далеко-далёко Труба Ерихонская,

а слышна, костью черепа резонирует,

по пыли и асфальту топом топает,

35 по Цельсию, осень, миру мир.

В тишине, в пустоте, в памяти

влажный поцелуй и (якорем – «тает»),

но не тает – пронзает – не уйти!

Бабочкой к листу немое: «дай»,

a не понимает никто той нужды.

Растопырив глаза – синь и даль,

Обитаешь, а места-то нет, не жди, —

Только звуком пульсирует эта сталь,

эта медь, кожа, дерево, воздух внутри,

что стоит вибрируя, разрывая мир

черепной коробки, глины, из которой старик,

и ребенок, и встречный с тобой говорит.

Кто же дует в мундштук той трубы?

ДРУГОЙ

Гений жёг, гений жёг,

Гений человека сжёг.

Мог ведь трактором рулить

Или даже лес валить,

А сбежать от Гения не смог.

А я сумел, как тот пострел,

Сквозь воду, известняк и мел

Прорвался-проломился,

На гения в пролом смотрел

И слушал,

И не удивился.

«Он человеком стал другим, не зная для чего…»

Он человеком стал другим, не зная для чего

Тоска о том, каким он был, замучила его

ан нет пути по морю вспять

кильватер за кормой

смотри да плачь, а не вскопать

воды пока живой

тогда он умер

думал что

теперь опять такой

но слава богу

он —

не он

а он —

совсем другой

«Я из подростка вырос недалёко…»

Я из подростка вырос недалёко

Да и младенец тоже здесь же

Пульсирует кругами смотрит око

И пульс не чаще и не реже

Кто? Я? Мне? Пенсия в Америке?

Кто? Я? Стихи? За рядом ряд?

Кто? Я? Всё? О бордюре и поребрике?

Кто? Я? Здесь? В синеве тяжелый взгляд?

Единство бесконечно в точке пульса

Соитие сливает мир в одно

Таинственно как имя Дульси-

нея Тобосская.