Сопричастность. И наестся саранча

– Давиду совсем худо, – она рухнула в кресло, не глядя на Татьяну, – ночью был кризис, но он выкарабкался. Мой мальчик…

– Ой, господи, – Татьяна, похоронившая несколько лет назад мужа, знала, что никакие слова поддержки тут не помогут. – Едь к нему. А как Анжела?

– Не знаю я, как она, – огрызнулась Галина каким-то своим мыслям, которые были явно далеки от вопроса Татьяны, – сейчас поеду. Надо было встретиться с Сашей, я заехала по дороге и… сегодня же юбилей, я не могла не приехать. Надо сказать Мирзе, чтобы купили угощение для коллектива.

– Забудь! Мы без тебя справимся. Сейчас не это главное.

– Ну как же без меня…

В это время на другом конце Москвы из палаты Анжелики вышел доктор.

– Мама, приезжай скорее, врач сказал, что уже скоро. Как Давид, не знаешь? Он не берет трубку. Мне сказали, что он заболел и ему нельзя ко мне из-за карантина. Что-то простудное. Или даже пневмония?

Наверное, в эту минуту и случилось то, что предопределило дальнейшую судьбу не только Галины или Алика, но и сотен других людей, многие из которых в тот момент еще даже не догадывались об их существовании.

Галина любила читать классическую литературу, но не переносила писательские шаблоны и долгие нудные описания драматических перипетий сюжета. Гротескные переживания действующих лиц, фанерные образы убитых горем персонажей, описание которых автор для усиления впечатления неумело приправляет фразами о том, как слова буквально оглушили героя или как мир вокруг него перевернулся и для него погас солнечный свет, – все это было ей чуждо и казалось надуманными клише бесталанных писателей.

Но именно так и произошло в реальной жизни, когда в телефонной трубке прозвучал голос врача:

– Крепитесь, Галина Борисовна. Его больше нет.

– Спасибо, – она неосознанно произнесла это бессмысленное слово и стала, едва шевеля губами, повторять ласковые фразы, которые так часто говорила сыну в детстве на родном, но чуждом языке предков.

Она замолчала, мгновенно почерневшее лицо внезапно исказила гримаса боли, и сдавленный хрип, вырвавшись откуда-то из глубины, переродился в беззвучные рыдания.

Рухнуло все: прошлое, будущее. Настоящее стало бессмысленным продолжением только что прервавшейся истории ее подлинной жизни. Ни жива и ни мертва, Галина сидела в кресле, не в силах двинуться с места, что-то сказать или набрать номер матери. Да и какой в этом теперь был смысл? Торопиться было уже некуда и незачем. Ничего не имело значения. Времени не было.