Когда увидишь меня – плачь

Доминик тяжело привалился поясницей к тёплой деревянной столешнице и стал ждать, пока подействует противоядие. Ещё одна хорошая новость состояла в том, что это были его холодильник и его квартира, а плохая – как это часто с ним бывало – в том, что он ровным счётом ничего не помнил о прошедших сутках.

«Да брось, эта тоже хорошая. Не для того ли ты и намешал вчера водку с виски?»

«Отлично, а вот и первые воспоминания», – язвительно подумал он. Тягучая ледяная водка и бархатистый томатный сок сверху.

И бутылка виски, которую он приговорил до этого под бдительным оком Эрика.

Доминик поморщился от неожиданной вспышки боли в затылке и, зажмурившись, вжал кулаки в глаза, будто пытаясь вдавить их поглубже в череп. Голова словно отвечала на невысказанные вслух мысли, перекрывая их поток единственным доступным ей способом. Лучше всего сейчас снова лечь, но он не был уверен, что ему хватит сил на обратный путь к постели.

Он стоял, стараясь не шевелиться, словно боясь потревожить отравленные внутренние органы, и смотрел тупым мутным взглядом в глубину выступающей из рассветного полумрака комнаты.

Комнаты избалованного наследника неплохого состояния, которое тот, очевидно, упоённо и с шиком проматывал. Опустившийся низко, но ещё не достигнувший дна, он явно набирал скорость, чтобы как можно скорее встретиться лбом с неизбежным.

Доминик усмехнулся, потому что это пришло бы на ум любому случайному свидетелю его декадентского бардака. Особенно изящно сюда вписывалось чёрное шёлковое постельное бельё, пододеяльник от которого он использовал как импровизированную тогу, чтобы не замёрзнуть.

Блестящая ткань совершенно не грела, зато выглядел он в этом наряде как тот самый богатенький бездельник, роль которого ему приходилось играть. Видел бы его Стефан сейчас. Это ведь так в его стиле.

Внезапно желудок сделал судорожное сальто, и Доминик в последний момент успел повернуться к раковине, едва не рухнув на подкосившихся ногах. Содрогаясь каждой жилой худого тела, он исторгал из себя недавнее пиво, газировку, литры вчерашней водки, прошедшую ночь, всю прошлую жизнь.

Видно, её ещё много осталось, если за столько лет он никак не выблюет её полностью.

Внутри нестерпимо жгло, и он не знал, то ли это гниющие внутренности, то ли желчь, то ли ненависть, прогрызающая себе дорогу наружу. Минут десять, как ему казалось, он корчился над раковиной, захлёбываясь слюной, соплями и тем, что сочилось из глаз.