Жиль

В любую другую, пожалуйста. Или ты о своей гостье вспоминаешь?

– Ты откуда знаешь?

– Откуда, откуда, ты чего как покраснел?

Петр вскочил и посмотрел на нее

– Говори, что ты знаешь про нее.

– О, – состроила она ему рожу, – говори, говорю, – при этих словах рассмеялась, – чего ты как встрепенулся?

– Ты мне расскажешь или мучить дальше будешь. Я есть, не буду, уноси.

– Гордый ты у нас орел. Знаю про нее не много.

Петр резко посмотрел на нее.

– Ты наверно забыл правила дома. О чем молвят, то не бесплатно.

Так что заплатите денюжку, мой дорогой.

– Откуда у художника деньги?

– То и есть правда, откуда у тебя деньги. Ладно, ладно. Ты, поди, чей должен всем.

– Никому я не должен ясно.

Две тысячи- Петьке. Триста рублей- Гришке. Сережке- пятерку. Маринке за обед- рублей сто пятьдесят. Кехе- пилу. Людке – любовь – Дура.

– Нарисуешь мой портрет, я тебе скажу, по рукам?

– Давай, с тебя карандаш и бумага.

– Чтобы нет, – она встала, – сиди и некуда не дергайся, я – мигом.

Она пропала, коридор засосал её без обещания вернуть.

Тяжелые шаги раздались в коридоре и пару реплик.

– Машка, карандаш есть. Да нет, не ручку, Да ну тебя. Шаги уходили вдаль.

Через несколько минут ее румяное лицо снова появилось на пороге. Пухлые руки держали скомканный лист и старый карандаш.

– Пойдет, у Жанки стащила, узнает, башку мне оторвет, – сказала Нюрка, протягивая карандаш и несколько вырванных тетрадных листов.

– Пойдет, садись, давай за тумбу. Да сядь, как-нибудь. Вот так да.

Давай рассказывай.

– Даже не знаю с чего начать, ты как писать будешь?

– Ты главное начни только не смейся и не шевелись. Вот так, руку положи под голову. На щеку, не крутись. Вот правей нагнись. Да прижми ты руку к лицу. Не улыбайся, смотри в сторону. Вот так вот. Не шевелись говорить можно. Главное не шевелись и не смейся. Хорошо.

Усадить деваху требовалось целое искусство. Она не помещалась в узком помещении. Тумба, перед которой она села на колени трещала, того гляди лопнет.

Зато Нюрка сделала важный вид. Выпрямила сгорбленную спину, приподняла нос и походила на птицу гоголь.

Художник взял карандаш и стал набрасывать эскиз. Его взгляд бегал по пухлым щечкам, угольным глазкам и пышным каштановым кудрям.

– Знал бы ты, как Агафья рвет и мечет. Так ее давно ни кто не доводил. Орала, из кабинета все вылетели. Машка пирогом подавилась.

– Что же она мне ничего не сказала?

– Подожди, еще не вечер.

– Расскажи мне про Евангелину.