Жиль

После он посмотрел на серьезное лицо Нюры и решился на эксперимент. Картину он рисовал в стиле Пикассо. В уме старательно проработал лицо будущей жертвы. И разрезал его на не ровные шесть частей. С усердием шулера перетасовал и разложил. В итоге нос оказался на месте подбородка, правый глаз на лбу, левый занял место правого.

Нюра была в восторге.

– Хоть тут не вышла толстой.

Она вертела рисунок в руках, не понимая как правильно смотреть.

– Как дали, – догадался художник.

Она с гордость покорилась искусству.

Прислонив лист груди, подала руку.

Художник поклонился, они попрощались. Нюра другой рукой положила на стол бумажку, улыбнулась и испарилась с рисунком в бесконечном коридоре.

– Дура, – проговорил Петр вслед и развернул записку.

Номер телефона, поцелуй и подпись Евангелина.

Петр смял бумажку. Она и тут зачесалась, какого черта ей надо? Он развернул скомканный лист бумаги и вчитался. Номер телефона, импровизированный поцелуй. Откуда она взялась? Что ей надо? Петр сел на диван и посмотрел на карандаш и пару листов.

– Теперь можно рисовать. Надо только все спрятать.

Петр сел за тумбочку и принялся за дело. Карандаш ни слушался, выдавал не те линии, не понимал, чего от него хотят. Что случилось? Все началось в том ресторане, когда он признался ей в любви. После все полетело к чертовой матери. Она отобрала все! Он ненавидел ее за это. Карандаш дернулся в сторону, оставив большой след. Петр отложил бумагу и схватил себя за голову.

В тот день на террасе ресторана он мямлил.

Надо было говорить уверено, кто так признается в любви! Девушка чье лицо он старается зарисовать, ему отказала. Она ушла прочь и больше они не встречались. Краски стали темнеть, линии становились расплывчатыми, твердость в руках пропала.

Все его старания пошли даром. Он больше не в состоянии писать как раньше. Насколько он хорошо писал картины? Сосредоточенность в руках исчезла. Появились, лишние линии, ненужные штрихи. Расторопность и скупость в технике. Он не ненавидел себя за каждый новый рисунок.

– Если честно, – произнес он в полголоса, – я ее ни когда не любил.

Листок не принимал его лож. Карандаш пытался нащупать ее черты лица.

– Я не любил ее, – он водил по клетчатой бумаге. Она не воспринимала его слова. Рука дернулась, карандаш пошел за рукой и с размахом отлетел в сторону. Его руки сомкнулись и разорвали листок на мелкие клочья.

– Я ее не любил, ты меня слышишь, – нет, карандаш закатился под кровать и там обрел покой.