Однажды моя прабабушка не могла заснуть

И вот так, буквально проходя мимо, дед всё же одну науку мне преподал, по лингвистической части. А именно – научил меня ругаться матом.

Я уже говорил, что дед очень редко с кем-то ругался. Он не ругался – он постоянно бурчал. Бурчал тихо, себе под нос, но в голос. А голос у него был звучный.

Вот они в избе с бабой Катей о чём-то говорят, а я в сенях машинку катаю. Мне три или четыре года. Выходит из избы дед и бурчит: «Чего доебалась со своим хлебом? Говорю же: муки до хуя, напеки блинов! Нет, ей, блядине, хлебушка хоцца!»

Бурчал дед монотонно и беззлобно, и я всё запоминал, но никакого особого значения этому не придавал.

Слова и слова. Просто я начал их использовать.

Приходит к нам в гости Мария, младшая сестра бабушки. Взрослые посидели, чайку попили. Потом Мария Степановна говорит: «Ладно, пора козу доить. Пойду я». Я по случаю был рядом и напутствовал: «ну, пиздуй помаленьку».

Мне надавали по губам, и я ушёл в сени плакать от обиды: я Няньку (это её прозвище) любил и очень старался попрощаться как можно ласковее.

Потом я успокоился и стал машинку катать. Из избы вышел дед, весь красный. Он смотрел себе под ноги и бурчал: «мой внук, в моём доме, а я к нему не подходи». Потом он поднял глаза, увидел меня, остановился и замолчал. Затем обошёл меня за два метра и со словами «Да пошли вы на хуй! За собой, блядь, следите лучше!» ушёл на улицу.

Когда дед с кем-нибудь разговаривал, а не бурчал, он не матерился.

Следующее сжатие пространства деда произошло летом 1986 года. Бабушка почти перестала вставать с кровати, и мать в приказном порядке перевезла их в Троицк.

То есть бабушка, конечно, этого хотела: городская квартира комфортнее, и дочь о ней заботиться будет, не только дед. А мнения деда никто не спрашивал.

Мать наняла «пазик» от дома до дома. Дед всю дорогу молча смотрел в окно. Иногда, когда бабушка решала, что пора постонать, дед начинал бестолково около неё суетиться. Но мать его довольно грубо отгоняла.

В Троицке им освободили одну комнату. Бабушка после переезда расслабилась и стала ходить под себя.

Памперсов тогда ещё не было, и комната быстро пропиталась запахом говна и стариков.

В комнате у деда была своя кровать, стул для одежды, и одна личная полка в шкафу: для записных книжек, сберкнижек, документов, очков, ручек и всякой мелочёвки. Все инструменты деда остались в чулане в Наруксово. В другие комнаты и на кухню деда не пускали. Еду им приносили в комнату.

Личная полка была у деда на уровне груди.