Мир в ладони

Перевоплощение в ту ночь особенно не давало мне спать. С рассветом я вскочил, распахнул окно, и все свершилось.

Через несколько часов в комнату вошла моя старая нянька – жалкое существо, любившее меня до беспамятства. Вошла осторожно и тихо-тихо так, почти нараспев:

– Просыпайся, батюшка. Солнышко уже высоко. Утро сладкое…

Говорит, а я лежу на кровати, бездыханный, с осоловелым взглядом – ну, знаешь, такой бывает у новопреставленных. Удивленный, что-ли?! По крайней мере старался изображать именно такой.

А кругом меня, на мне, – теплая свиная кровь. Лужи густой крови. Слышно, как капли стучат в половицу: так-так-так ее.

Как бы умело я ни пучеглазился, нянькин взгляд превзошел мои старания. Старуха застыла, покосилась и с истошным криком повалилась назад. Эпическое зрелище, скажу тебе. Доктор Бэк установил потом: бедняжку хватил удар, сломала ключицу, три ребра. Я подскочил к ней весь в кровище – дышала еще – и принялся бегать вокруг с хохотом. Вот так-то.

Но ты ошибешься, мой друг, и очень ошибешься, если посчитаешь, что в этом и был источник моего восторга.

Нет, не то. Говорил же, что собираюсь быть честным до конца. Я, дружище, поклялся в этом таким манером, что тебе лучше не знать. Поклялся, когда соберусь рассказать эту историю, ни одного слова лжи не выльется на бумагу (знал, что можно будет только на бумаге). Как бы мне ни хотелось соврать, буду более чем честен, буду откровенен, словно на последней исповеди.

Несчастная старуха так и не оправилась от ужаса.

Скончалась несколькими часами позже, не произнеся ни одного слова, в здравом уме (странно, потому что целил я именно туда). Только время от времени тяжело вздыхала; еще слезы непрерывно катились на худой тюфяк. А я стоял в стороне, примерный, – впитывал ее муки и наслаждался последствиями шалости.

Да, я называл это шалостью, игрой, как положено детям моего возраста. Но, пожалуй, на этом все сходство с детским во мне заканчивалось. А может, и не было никакого сходства. Но это не важно.

Понимаешь, когда старуха тихо умирала, в глазах ее поселилось отчаяние. Отчаяние, мой друг! Отчаяться на пороге смерти значило утратить всякую веру. ДА! Утратить веру в Бога. Утратить и образ, и подобие, потерять надежду на спасение и вечную жизнь. А сделал это я, понимаешь? Оказывается, я имел такую власть над другими: мог лишить человека не просто жизни – это кто угодно мог, – а лишить вечной жизни! Понимаешь? Вот где весь восторг. Вот в чем вся прелесть.