Батманы по-русски

Лизавета умерла в доме племянницы в соседней деревне, ей было почти сто лет, дом соседи разобрали. Я срываю последнюю садовую гвоздику из палисадника, которого больше нет.

Нам совершенно не подвластны наши сны. Я не могу понять, почему мне так часто снится именно этот дом, не мой, не бабушкин, а дом Лизаветы. Я ездила туда летом изредка, с отцом, с сестрами, даже с подругами. Это не мой родной дом. Но именно он мне снится в трудные минуты моей жизни, как бы подсказывая что-то, поддерживая. В нем выросла моя бабушка, и мать провела детство.

Мне не снится Лиза, бабушка и мать. Снятся портреты на стенах, голбец и часы с кукушкой, дом. Может, это какая-то кармическая связь по материнской линии? Мне снится, что я забыла там какую-то вещь, старинную вещь. Но не понимаю, какую. Этот дом – мой оберег, пусть даже его больше нет, он все равно жив в моей памяти. Так и с людьми, они живы, пока мы их помним. Смотрю на пустые дома деревни Сидоровской и вспоминаю людей, а если не помню, то представляю их веселыми, забавными, иногда смешными.

Певунья

Бабка Анфиса всю жизнь отдала колхозу, полностью, без остатка. Работала на ферме и холила своих коров, как родных. Все, что бы она ни делала, делала страстно, от души, с полной отдачей. Даже коровники она чистила настолько увлеченно и самоотверженно, что люди диву давались.

– Да разве можно чистить коровники с таким остервенением и усердием. Да я зубы свои так не чищу,– удивлялась молодая доярка Нина.

– Думаешь, Анфиска, памятник тебе поставят на площади у сельсовета? Баба с лопатой? – спрашивал тракторист Федька, пьяница и бездельник.

А у бабы Анфиски не было других увлечений. А впрочем, было одно. Любила петь. И пела, когда коровники чистила, и когда дома морковь сажала, всюду. Плакала долго, когда в восемьдесят лет отправили ее с фермы на заслуженный отдых. Только песня и спасла, народная, жалостливая. Нет ни семьи, ни детей, вот, и пой себе вслух. Ходит по избе и поет, а песни такие старинные, видимо от матери или от бабки еще слышала.

– Ой, ты, дружка мой, сокыл-селезонь, – пела Анфиса, вспоминая любимого, наверное.

На свадьбы ходила, приглашали. Споет обязательно, а голос такой звонкий, редкий голос. И на похороны непременно приходилось идти, много в деревне старичков и старух ушло в мир иной. Взяли уж за традицию, что Анфиса поет на поминках жалобную заупокойную «У церкви стояла кырета».