Обол. Селфи

Но постепенно звуки выравниваются по ранжиру, слабые втянулись более сильными, сгруппировались, так что явственно слышны уже только три голоса, и мелкая дрожь перетекла в биение трёх жил; эти три рокотания, всё усиливаясь, вошли в резонанс, сомкнулись, слились и превратились в единый мощный гул.

Слушаю, придавленный к стулу. Смотрю в иллюминатор: красное мокрое солнце плывёт вправо, и вот исчезло. В каюте сумрачно.

Телеэкран опять зажегся, и уже бледное, круглое, без бровей, в фуражке с эмблемой-крабом лицо представилось:

– Дорогие аргонавты! Я – капитан лайнера.

Знаю всю эту процедуру – рутинный обряд, но любопытно посмотреть на публику.

Что надеть? Лучше мне выглядеть спортивно. И по-морскому. Жаль нет шлема водолаза. Тряпок в чемодане немного. Сбоку, так чтобы быстро нащупать – в мягком переплёте карманное Евангелие. Оно всегда со мной. И всегда к морю – белые парусиновые клёши.

Телевизор лучше прикрыть мешком… одеялом… Наверняка, есть телеглаз.

Нет томографа более проникающего в мои размышления, особенно о самом себе, чем Евангелие. Христос и Его максимы, по которым Он сам жил, – аппликация; сквозь неё видишь отчётливей собственное бытие, со всей его большой ложью и маленькой правдой…

Эти белые клёши, а к ним красную футболку. Она хорошо облегает мою некогда полуспортивную фигуру. И гордая, белая строка над сердцем MOSKAU.

В зеркальном ящике лифта убеждаюсь – вполне моложавый старикан.

В кают-компании в сумеречно-уютном свете сверкают мрачно бутыли и легкомысленно фужеры. Многие столики уже заняты.

Иду по проходу, по ковровому радиусу прямо к эстраде, к музыкантам, на зов гитары и шорохи щёток юного ударника.

За столиками пары: невежливо – подсесть, нарушить интим.

Уже возле самой эстрады, рискуя задеть головой гитару, глянул вправо-влево: поблизости столик и за ним мужчина – моих лет? нет, пожалуй, помладше, изрядно младше – вытянул ноги поперёк прохода; в белой рубашке; оценивающе меня оглядывает, остановил взгляд на моей футболке, на рекламной надписи на груди; вздёрнул крыльями бровей и глазами указывает на кресло.

– Земляк, присаживайся.

Фамильярно, но в его тоне искренняя приветливость. Нет, не простецкий мужик.

– Если никого не ожидаете…

– Не сомневайтесь. Я сел на белые струны металлического кресла.