Осторожно, двери открываются

О них нельзя было сказать – «мыслями он ещё ветреный ребёнок и повзрослеет только к сорока». Все танцоры взрослели рано. Некогда быть ребёнком, нужно ловить славу за хвост. За место в первой линии только книги, музыка, танцы. Никто за руку в эту линию не приведёт. Мальчик сам. Девочка сама. Не тратить время на игрушки. Пренебрегать драками. Всё сам. С утра до вечера выворачивать колени. Растягивать ступни. Выгибать спину.

Теперь он. Стоял напротив Тани и, выгибая брови дугой, сжимал губы так, что их уже совсем не было на его лице.

Совсем как у Тани в постоянные моменты её надменности.

Она это понимала, поэтому всё больше хмурила брови.

– Ты что делаешь?

Юра расслабил мышцы лица, снова обратившись в сплошную психопатию.

– Я хочу, чтоб ты улыбалась мне.

Таня поморщилась.

– Ха! Мне… Зачем тебе моя улыбка?

Юра сделал руки уголком, заключив в кадр прекрасное лицо незнакомки.

– А может хочу её изобразить на бумаге.

Таня объехала парня кругом. Забавно, что в современном мире ещё находятся те, кто привлекает вниманиее кисточкой и краской.

Всё это что-то из позапрошлого века.

– Я думала художникам на это должно фантазии хватать.

– Всё верно. Но я предпочитаю смотреть на людей. Это куда интересней, – Юра приблизил свои руки к личику балерины, прищурил один глаз, рисуя фантазией её другой, настоящий образ. Но вот в нём как будто её особенности лица отсутствовали. – Мне нужна лишь одна улыбка, всего одна.

И Таня больше не улыбалсь совсем.

Всё же Юра искал её. По брусчатке на Большой Никитской он следил, чтобы колёса кресла стучали равномерно и легонько брался за ручки кресла на всяких светофорах. Только бы Таня не заметила. А ближе к закату они оказались у театра на Бронной, куда зрители после трудовых будней спешили на спектакль с букетами цветов. Таня, внезапно остановившись, через дорогу наблюдала за цветочным потоком. Разглядел. Только теперь в сумрачном темноватом свете Юра видел её еле заметную улыбку.

И восторг. Одними лишь глазами она говорила всё, о чём мыслила – «я мечтала, что буду возвращаться домой с такими же охапками цветов. Выбегать из театра и ловить восторги людей. Буду видеть их лица на своих танцах, слёзы на моих пережеванческих партиях. Я верила, что так оно и будет». Но её счастье исчезало, как только зрители заходили в театр, а в телефоне её мелькало пустое, безликое сообщение: «освободился. У меня есть два часа, чтобы отвезти тебя домой».