А любить никто не хотел

Передав ключи от съёмной однушки соседке и не предупредив хозяина квартиры, что съезжает, Анна помчалась на автовокзал, где не раздумывая, отдала таксисту ту сумму, которую он потребовал за провоз в другой регион. О том, что ехать вновь придётся через Новосибирск, она не подумала, а когда стояли в нескончаемых пробках этого каменного гиганта, убедила себя – здесь ей ничего не угрожает. Контролёра здесь больше нет, он остался в Омске и, досадуя на себя, уже снова ищет её, пребывая в жуткой ярости.

И, всё-таки, теперь, закончившимся уже вечером, её преследовал он.

Контролёр. Больше попросту некому. А она, идиотка несусветная, только сейчас сообразила, таксист, так легко согласившийся на дальнюю поездку и привезший её в Кемерово, тоже был кавказцем. И глупо сомневаться, что именно через него контролёр столь быстро нашёл её в другом уже городе. У него везде свои люди, иначе он не был бы тем, кто есть. Ей ли не знать. И об этом говорило уже одно то, что пять лет назад к теракту в незнакомом, чужом Новосибирске, у них всё было готово меньше, чем за полнедели. И только излишняя самоуверенность да обнажённое тело Анны, которое так нравилось её мужу, беспощадно обманули тогда контролёра.

Но больше он промашки не допустит. Пока она жива, ему самому дальше никак нельзя. А потому нынче уже точно всё!

Заорать у не вышло. Огромный спазм беспощадно сдавил горло. И когда женщине, позабывшей обо всех внутренних засовах на входной двери, показалось, что убийца уже зашёл в комнату и она видит его чёрные, полные праведного гнева, глаза, шальной ветерок, играючи ворвался в комнату через балконную дверь и залихватски поманил за собой.

И, прыгая с балкона, Анна уже ни о чём не думала и ничего не боялась. Будь, как будет. И ей снова не было страшно. И никогда уже больше не будет.

И ещё, в самый последний момент, отчего-то подумалось, она же никогда не любила среды. Ещё школьницей и потом студенткой в такие дни обязательно опаздывала на занятия. Ни туда – ни сюда, да и, вообще, не ясно, куда, от этих скверных серединок.

Так чему же теперь удивляться? Ей ещё при зачатии уготовано было сдохнуть в среду и не иначе.

Боли Анна не почувствовала. Мягкая, добрая, ласковая земля приняла её, как родную дочку и заботливо укрыла травинками лицо, словно хотела пощекотать, чтобы заставить жить дальше, но только Анна этого не желала и счастливо улыбнулась, когда в больших её красивых от редкого светло-серого цвета глазах померк свет тёплого летнего вечера.