День за два. Записки «карандаша» чеченской войны

Даже в деревне не решался, от одного запаха воротило, а этот ничего, толковый. Опьянел я моментально и медленно осматривая помещение, спросил:

– А каптёр где?

– Ай, какой каптёр? Зачем он мне, когда я сам лучше, – пожаловался Арутюнян, пережёвывая кусок куриного мяса. – От нового призыва толку нет совсем, никакого понятия у них.

– Так и мы без понятия были, – ухмыльнулся Татарин, вилкой доставая из банки мятый помидор. – Вспомни, как ты меня петухом обзывал, когда я ночью попался с сигаретами для дедушек.

Ночью в город в самоход бегал и, как раз, вернулся, типа без палева думал, а тут ты…

– Ай, нет, вам пинка дашь, и вы понимаете уже, как надо, – возразил старшина. – А этих не тронь, они жалобы сразу пишут, в этот, как его, комитет материнский…

– Какой комитет? – переспросил я, перестав жевать. – Чего это?

– Ай, не знаешь. А почему не знаешь? Ай, они давно уже есть, – Арутюнян снова наполнил стопки до краёв. – А потому что они раньше не лезли к нам так, как теперь лезут. Они политические враги.

Ай, я думаю, у них заказ, армию нашу развалить, и они это сделают. Вы меня, ребята, знаете, я зазря никогда никого не бил, не ругал, только за дело. По-мужицки, чтоб вы из армии нормальными людьми в жизнь вышли, если вас до армии не научили. Ай, вы думаете, вас там, на гражданке бить не будут, если неправильно делать будете, не по-мужски?

Прапорщик коснулся стопки, хотел поднять, но передумал.

– Ай, ты, Курт, помнишь, как ты в столовой повариху отматерил, что она тебе жидко льёт?

– Ну, – кивнул я, не сводя глаз со стопки и обмакивая в соусе из кетчупа и майонеза прожаренную шкурку окорочка.

– Забудет он, как же, – рассмеялся Татарин. – Мало того, что сразу от поварихи половником по башке отхватил, так у него ещё потом вся задница сине-чёрная была, как ты его пряжкой ремня исполосовал. Слушай, Курт, а выходит тебя тогда досрочно в слоны перевели, и не какие-то там дедушки, а лично старшина роты.

Я улыбнулся и вспомнил, что и в самом деле целую неделю не мог сидеть и даже ел в столовке стоя, а спал исключительно на животе, при этом старослужащим врал, что мне совсем не больно и видел, они за то меня уважают.

– Воот, – многозначительно протянул прапорщик и поднял-таки стопку. – Такая травма, а стучать на меня не побежал, а мог, а теперь что… Ну, за вас, ребята, что живые вернулись. Ай, как я радый, как я радый, что живые вы…

Арутюнян не договорил и чокнувшись с нами, опять выпил первым. Мы следом.