Я – душа Станислаф! Книга пятая

Сообщила, как получилось, выдохнула – продолжила:

– Мимо своего сруба промчалась, а к вам, в дом – ну, птицей-синицей просто!.. Всё: пошла я.

Полысевшая на макушке голова Владлена Валентиновича медленно опустилась к краю стола и уткнулась в подставленные лицу ладони. Он тут же заплакал, сдержанно и тихо, вздрагивая плечами. «Это счастье, – стал шептать сам себе, – уже не моё, нет. Мама нужна, потому что без мамы её ребёнок – наполовину сирота. А мама без сына, или без дочери – наполовину женщина. Я знаю, что говорю, сынок, – как бы доверительно шептался он и с Дмитрием, – у счастья есть лица и сегодня ты увидишь своё…».

Забылось всё, кроме сына от единственной женщины, которую хранило разбитое сердце Барчука, и себя самого. И всё, что в нём осталось, замерло в ожидании.

Что-то должно было произойти ещё, этого, предчувствуя, и ждал председатель, проживший своё личное счастье за рабочим столом. А до Кедр – в геологоразведке, и Подкова, однажды и в единственный раз, это счастье завела к нему в палатку пьяненькой и потому милостивой…

Оторвавшись от стола и вжавшись в кресло, глаза одинокой и состарившейся в верности любви ничего не видели, кроме бордового телефонного аппарата.

«Не горячись, сынок, и не торопись, – отбивало в груди сердце отца, – …дай ей выплакаться перед тобой и позволь остаться с нами. Теперь только ты – её мир и Бог!».

Суета рук и хруст в пальцах помогали Барчуку пережить томительное безмолвие времени. Но он знал, чего ждёт и, выплакавшись верной его судьбе болью, дышал надеждой, что эта боль – последняя.

Ведь и она устаёт, если рано голосить за упокой! …Рано! Как тут и задребезжал телефон.

– Папа! …Папа! …Мама!..

Голос Дмитрия в трубке, жалуясь отцу, всё же ликующе радовался. И больше – ни слова.

Молчал сын, молчал и просветлевший в лице отец, только кивал утвердительно головой, хотя в прозвучавшем «…Мама!» и не было вопросительной интонации.

Глава вторая

Люди-искорки, люди-дым…

От Автора.

С лета голос Николаевича, сильный и подчиняющий, по-прежнему неизъяснимо волновал Душу Станислаф тем, прежде всего, что совсем ведь – рядом.

Ко всему не в его власти было проявляться перед теми, кто не подпускал к себе близко неуважение и нелюбовь. А таким невидимыми порогами для людей являются их проницательность, самооценка и самоуважение. Пусть и завышенные, или как говорят – гордыня, только гордыня, как доспехи средневекового рыцаря, что отражают нападение на его честь.