Цвет тишины

Они настолько клейкие, что, однажды прилипнув, становятся второй кожей.

Серый всем придумывал имена, еще в интернате. Сати как-то спрашивал его, зачем. Оказалось, в мире жестов у всех были такие вот имена, больше похожие на прозвища. Искатель Ракушек. Волчий Клык. Черный Пьеро. Стиляга. Лунатик.

Серый.

Теперь у Тахти тоже было имя на языке жестов. Бродяга.

Сати все чаще видел в этом имени отражение себя. Бродяга. Бездомный. Тахти тоже был бродягой.

Кто из них не был?

Интонация Бродяги превращала каждую фразу в вопрос.

– Меня зовут Тахти? Я раньше жил в другой стране?

Как будто он не уверен в том, что говорит. И переспрашивает сам себя, чтобы уточнить.

Сати наблюдал, как Бродяга все чаще доставал свой фотоаппарат. Сначала он снимал очень осторожно, со страхом. Но никто не возражал, и камера в его руках появлялась все чаще. Он не просил позировать. Вообще ни о чем не просил. Тихонько доставал камеру, старую, довоенных времен. Протирал объектив изнанкой толстовки, сидел с ней в руках, притихший.

Десять минут, полчаса – словно ждал разнос, словно был готов в любую секунду сорваться с места и убежать. Как напуганный дикий зверек.

Только потом, когда никто не обращал на камеру внимания, начинал снимать. Чаще всего только предметы, а людей – разве что со спины.

Конечно, он стал фоткать журавликов. Их вешали Сати и Серый. Хенна научила Серого делать этих журавликов, Серый научил Сати, а потом они весь вечер лазили по стремянке и подвешивали их под самым потолком, так, чтобы они не задевали лампочки.

Бродяга потянулся к журавлику и задел рукой лампочку.

– Ого, как они нагреваются?

Сати не всегда мог понять, спрашивает ли Бродяга о чем-то или просто говорит.

– Ага, было непросто развесить их так, чтобы они не касались журавликов.

– Их тут тысяча?

– Не знаю. Думаю, нет.

– Наверное, тысяча – это побольше?

– Наверное, да.

В итоге Бродяга осмелел настолько, что улегся прямо на пол и стал фоткать лежа. Сати подошел к нему и заглянул прямо в объектив.

Бродяга нажал на кнопку прежде, чем сообразил, что произошло.

– А где можно будет посмотреть фотографии?

Он убрал фотоаппарат от лица.

– Я скину их? – сказал он. – Можно на почту? Я их отдам, это само собой?

Вот поди разбери, о чем он вообще говорит.

***

В парке чувствовалась атмосфера заброшенности и отчуждения. Редкие лавочки с растрескавшейся, пооблетевшей краской. Волглые тропинки вместо дорожек. Кривенькие деревца и сухой бурелом.