Кабаре-Гиньоль. Русские сезоны

Ворон повышением голоса не заткнешь,

А на няню он прикрикнул,

Заставил ее вскочить,

Состоявшаяся стычка была

Кулачной.

Первой из многих.

CLXXV

Отстраненный от командования

За допущенное им пьяное

Падение за борт

Капитан второго ранга Дындин

Ходил по Порт-Артуру,

Беспрестанно высказывая

Несогласие.

Я же ничего особо порочащего не сделал.

И Нахимов падал. И Ушаков!

И Крузенштерн!

CLXXVI

Замотавшийся обтрепанным шарфом Косоглотов

С актерской биржи на Страстной площади

Уходил на подъеме.

Его ангажировали.

Роль говорящего дерева,

Воспламеняющегося от плевка

Злого волшебника Лубистала,

Грозила страшными ожогами, но оплата

По косоглотовским меркам

Чудненькая.

Творческое удовлетворение?

Возможно.

Нет, нет, любопытная роль, поработаем.

CLXXVII

Уволенный из консерватории

Римский-Корсаков

Вошел к себе в спальню,

Лег на кровать,

Услышал пружины,

Намеренным движением тела

Скрип пружин повторил,

Единственным повтором не ограничился,

Николай Андреевич извивался, повторял, нагнетал,

Сладкая романтическая мелодия.

Она рождалась у него в голове.

CLXXVIII

Видя подергивающийся глаз

Готовящегося к сече

Александра Невского,

Матерый воевода Борис

Успокаивающе сказал, что бояться незачем,

Тевтонский Орден уже не тот,

Богородица нас не оставит!

Мужающийся князь кивал,

В заступничестве Богородицы не сомневался,

Но его глаз продолжал предательски

Подергиваться.

CLXXIX

Несравненный Пушкин,

Проснувшийся в объятиях

Громадной дворовой девки Евдокии,

Не мог из них вырваться.

Девка храпела,

Руки, несмотря на рьяные усилия

Субтильного поэта, не разжимала,

Пушкин, веря в себя, не расклеивался.

Еще рывочек, и свобода

Меня радостно встретит у входа,

Ого, весомо пришло.

При оказии.

CLXXX

Взбаламученная большевиками полковая

Чернь

Поставила поручика Гранецкого

У березы,

Вскинула стволы, чтобы его расстрелять,

«Кто в меня выстрелит,

Тому Зеленый Призрак

Лишай на яйца нашлет!»,

Поручик расчетливо прокричал.

Бунтовщики съежились,

Разбрелись,

Народ, ухмыльнулся поручик.

Дремучие суеверия и Карл Маркс,

Все у них, дурней, в кучу.