Перекрестка поворот

Ухватился за ручку, похожую на крутилку у старых машин, и, чуть покачав ее, резко провернул. Двигатель не отозвался.

– Епсель-мопсель, – выругался отец и крутанул ручку еще раз, а потом еще. Двигатель не реагировал.

– Едрит твою за ногу, – разозлился отец, снял деревянный кожух и полез внутрь агрегата.

Баркас сонно покачивался на легкой зыби, и его постепенно сносило к заросшему камышом мелководью.

Отец оторвался от дизеля, хмуро глянул на приближающиеся камыши и вытер жирные от машинного масла руки ветошью.

Потом, опять неловко перелезая через банки, подобрался к веслам. Жека смотрел на отцовскую спину, видел, как вздувались мышцы на его плечах, когда он разворачивал баркас, а потом, охая от напряжения, двигал тяжеленными веслами и возвращал лодку к бую.

Следовавшие за ними ялики давно прошли мимо и скрылись за молом на выходе из порта. Скорее всего, они уже подходили к месту рыбалки, и Жека представлял, как свежий, ничем не сдерживаемый ветер солено обдувал лица рыбаков, как они возбужденно переговаривались, привязывая поводки к лескам, как, поплевав на крючки, готовились забросить удочки.

– Не заводится? – спросил он отца, когда тот опять склонился, точно хирург в операционной, над молчаливым дизелем.

Отец не ответил. Он выдернул из внутренностей двигателя резиновую трубку, согнул ее пополам, покрутил перед глазами, внимательно рассматривая место сгиба. Потом выругался и швырнул под пайолы. Открыл фанерный ящик с инструментами, достал другую трубку, продул ее и смачно сплюнул за борт.

Жека перелез через скамейки и подошел к отцу.

– Давай помогу, – сказал он. – Подержу что-нибудь. Или подам.

– Сядь на место, – буркнул, не разгибаясь, отец, – не вертись под ногами, помощник.

Жека пожал плечами и вернулся на нос.

Время шло. Солнце, поднявшееся над скалистым берегом, припекало спину. Мерно вздыхавшая зеленая вода ловила солнечные лучи в радужных лужицах на поверхности бухты. Вокруг отцовского плевка, покачивавшегося у правого борта, собралась стайка любопытных мальков.

Жеке было грустно и пусто. У них опять не получилось, и казалось, не получится никогда. И ему, сидевшему в старом, неповоротливом баркасе, не выбраться из этой грязной воды, из этих закоулков, стиснутых ржавыми помятыми бортами изношенных кораблей. Стало трудно дышать и захотелось плакать.

Наконец отец выпрямился, неторопливо и тщательно вытер руки о почерневшую от грязи ветошь, смял ее в комок, подумал секунду и бросил за борт.