Шелковая жизнь

Звали его странно – Август Иваныч. Под коротким носом у него топорщились седые усики. На лысой голове он носил синюю бухарскую тюбетейку. На плече Август Иваныч таскал свой главный инструмент – верстак с точильным камнем, ножной педалью и колесом с ременным приводом. Работая, он всегда повязывал длинный фартук из вытертого до ткани коричневого дерматина.

По воскресеньям, ещё до молочниц, нас будил бесцеремонный стук в ворота.

– Аткривай! Му-у – сыр-р! Мусырный директор приехал! Аткривай!

Это хрипло вопил мусорщик – тощий, носастый грек «Гриса»[27 - Ташкентские греки – это были ссыльные крымские греки из Ставропольского края или политические эмигранты из Греции, приехавшие в 1949 году.

Гриша был крымским.] (так он произносил имя Гриша). Вечно он был обряжен в неимоверно грязный пиджак – но в сорочке и с галстуком. Приезжал на раздолбаной, вонючей мусоровозке, у которой всё время то глох, то стрелял двигатель. Дед мой называл «Грису» нечистой силой – но тот не обижался. Работа и вправду у него была грязная и тяжёлая – но делал он её быстро и аккуратно.

Пару раз в месяц раздавались цоканье лошадиных копыт и грохот колёс по булыжной мостовой. Затем – трубные звуки. Это приезжал на конной повозке с бочкой татарин – керосинщик Наиль и пел в жестяную рупор: «Ки – ира – а-си – ин! Ки – ира – син!» И все старухи нашей улицы наперегонки, с бидончиками в руках, спешили занимать очередь… Это было время керосинок – на них готовили и разогревали еду.

У Наиля, маленького, но крепкого и жилистого мужичка, было необыкновенно морщинистое, безволосое лицо, без ресниц и бровей.

Все на нашей улице знали, что керосинщик Наиль воевал и горел в бронемашине. Кожа его лица и рук была словно из мятой полупрозрачной бумаги. Как бабушкина восковая калька, в которую она любила заворачивать свои пироги.

Бабушка всегда брала меня с собой на улицу. Я помогал нести ей бидон. Потом мы стояли в очереди – повозка останавливалась между перекрёстками, – и первыми успевали не мы, а те, кто жил напротив…

…Запах керосина растекался над мостовой… Подходила наша очередь.

Бабушка следила за воронкой в бидоне и струёй из бочки – чтобы не было недолива.

Я же следил за лошадью. Каждый раз, когда заканчивали разливать керосин, она принималась нетерпеливо перебирать копытами. Керосинщик прикрикивал на неё – и одергивал вожжи. Тогда лошадь фыркала и принималась мочиться широченной пенной струёй с брызгами. Бабульки в очереди ругались и отпрыгивали.