Под сенью эпохи и другие игры в первом лице

Его внешность – мелкий, худосочный, неказистый, востроносенький, с немощной лысиной в жидких волосах, малоопрятный, бедно одетый, неухоженный мужчина, запахнув вечный шарф на шее, с приниженным и безответным выражением лица, – ассоциировалась у меня с пьянчужкой монтёром. Я старалась не выходить из своей комнаты. Коля также не выходил из кухни. Однако неудобство сосуществования сохранялось.Он, видимо, чувствовал мою неприязнь, потому что в папино отсутствие боялся оставаться со мной один на один в квартире и начинал звонить папе по редакциям и издательствам, куда тот отправлялся по делам, умоляя его скорей вернуться.

Коля был убеждён, что я на него сержусь, и так как папе не удавалось по телефону его разубедить, звонил до тех пор, пока папа не приезжал, – и все мы облегчённо вздыхали.

Папа рассказывал маме, что Коля – сирота, вырос в детдоме, никого у него нет, живёт скверно и безденежно, кочует от одной любовницы к другой, но всё как-то не ладится, жалкий он какой-то, жалуется, что любовницы его бьют.

– Но какой поэт! Какой поэт! – заключал папа со своим смехом, который всегда некстати глотал все папины сообщения, и мы с мамой убеждали его не смеяться во время рассказов, но совершенно бесполезно: папа сердился и нам же от него доставалось.

Как-то мама заметила, что Коля выглядит ухоженным – видимо, хорошая попалась женщина. Из их разговоров я решила, что именно папа, будучи в командировке в Вологде, нашёл Колю и привёл к нам в дом. Папины рассказы не мирили меня с Колей Рубцовым.

Со смехом и удивлением папа комментировал маме впечатление, которое я производила на бедного Колю, непонятно, кем гордясь более – мной или же Колей. Похоже, что оба мы стоили друг друга в тот момент, потому что папа вспоминал наши отношения долгие годы.

Однажды они поспорили между собой, достаточно ли я уже взрослая (в свои тринадцать лет), чтобы быть влюбленной, разумеется, в одноклассника. Коля настаивал, что да, конечно же и разумеется.

– Могу с тобой поспорить! – кричал папа в своей безапелляционной манере.

 – Что её это не интересует!

–Я с тобой спорю! – с жаром старался перекричать тщедушный, не умеющий кричать, Коля. – Давай спросим у неё самой!

Они так раскричались у меня под носом, двое взрослых людей, находящихся для меня совершенно в другом измерении (странно, как я из своего измерения расслышала их крики), – что едва не наскакивали друг на друга, и ей-богу, этот спор затянулся, и оба требовали от меня ответа.