Наташин дневник

Не верим даже, что у нашего «Грозного» в голосе нашлись такие мягкие, сердечные нотки. А он уже хлопотал у чайного стола: помогал жене и детям накладывать нам варенье и печенье на блюдечки, готовил бутерброды с колбасой и с сыром. И жена его так ласково обо всем меня расспрашивала, все больше про покойного дедушку и что я думаю дальше предпринять.

Я все чистосердечно им рассказала: и про письмо с дедушкиной последней волей, и про мой скорый отъезд в Питер.

Услышал про все это Иван Сергеевич, вскочил со стула и забегал по столовой.

– Ужасно все это, Иволгина. Как же можно гимназию бросать? Да ведь это… это…

Он не договорил и в волнении взъерошил себе по привычке волосы.

– Что ж делать! – отвечаю ему. – Такова была, Иван Сергеевич, дедушкина последняя воля.

Он горячо и взволнованно заговорил о пользе образования, и странности дедушкиной последней воли, и о необходимости поступить вопреки ей.

Я все внимательно выслушала, а потом стала оправдывать дедушку.

– Дедушка не хотел никому причинять из-за меня забот. Он сам терпел много лишений в жизни и научился ценить каждый грош, зная, как дорого он достается рабочему человеку.

– Жаль мне вас бесконечно, – продолжал Кулькин, – свернете вы из полосы света прямо в темноту.

Я понимала, что он прав, но все же его слова не повлияли на мое решение.

После чая, когда мы, дети, вышли в гостиную и сели играть в лото, старший сын Кулькиных, Ваня, лукаво улыбнулся и сказал:

– А мы знаем, что ваши гимназистки нашего папу «Иваном Грозным» прозвали и боятся его уроков пуще огня.

Соня Измайлович покраснела как рак и стала отнекиваться. А я и говорю:

– Что ж, это правда… Только ведь никто не знает, сколько чуткости у вашего папы таится в душе.

– Только не по отношению к лентяйкам, – оправившись, вмешалась Соня, – тут он и вправду не знает жалости.

– И поделом. Математика – такая важная наука, – тоном взрослого заявил восьмилетний Лева Кулькин, самый младший из ребятишек, – что ее необходимо знать с самых юных лет.

Все так и прыснули со смеха. Даже я, несмотря на свое горе, не могла удержаться от улыбки. Уж очень был забавен этот маленький человечек, корчивший из себя взрослого. Мы еще долго говорили о гимназии. Потом высокая худенькая Катя села за пианино и начала играть что-то грустное и такое красивое, чего невозможно объяснить словами. Страшно люблю я всякую музыку, а печальную и подавно.