Эпос о бессмертном Ивановиче

жавшейся за руки колонны детворы, то сжимавшейся, то растягивавшейся на ходу цепочкой, похожей на ползущую по тротуару неугомонно галдевшую и вертевшую головами в панамках гусеницу, мотоциклист повернул на улицу Будущего, разминувшись с запыленным черным внедорожником, он остановился, отворил ворота и, закатив байк во двор, не снимая шлем, посмотрел на распахнутые окна спрятавшегося в саду двухэтажного дворца с голубыми ставнями, колыхавшимися белыми занавесками и полосатым котом, дремавшим на подоконнике, не обращая внимания на накрытый в саду стол с неубранными тарелками, стоявший в окружении табуреток возле летней кухни с глиняной печью и выстроенными в ряд вдоль стены стеклянными банками, цинковыми ведрами, эмалированными мисками и тазиками для варенья, джемов и компотов, на радость мухам и мошкаре приготовленных из собранных ягод и фруктов Ефросиньей Ивановной, не веря врачам, считавшим, что она проживет еще немало, уже обговорившей в подробностях с ближайшими родственниками все тонкости будущих своих похорон, особенное внимание уделяя тому, в чем она должна покоиться в гробу, кому сопровождать ее в последний путь и какие цветы в горшках, следуя за гробом, необходимо нести, как вдруг, заинтересовавшись гласностью, перестройкой, демократизацией и всем происходящим в мире, Ефросинья Ивановна передумала умирать, и научившись переключать с помощью пульта каналы телевизора, на вопросы регулярно беспокоившихся о ее здоровье Витеньки и Люсеньки отвечая немногословно, что она пока еще живая, чего и другим желает, отрывая высохшей от старости рукой листки настенного календаря, Ефросинья Ивановна хотя и часто забывала, о чем она только что думала или что она минуту назад хотела сказать, зато могла бы назвать имена, фамилии и прозвища давно ушедших из этого мира людей, и даже вспомнить, какая на ней была кофта в тот день, когда ранним утром пятьдесят лет назад началась война с бомбившими Севастополь фашистами и соседский мальчишка, с криком «ура» размахивая над головой палкой, пробежал по улице, и этим, а не только слабым здоровьем, она отличалась от родной сестры, Евгении Ивановны, жившей на другом конце озера, в доме у дороги недалеко от районной больницы, лечиться в которой она не желала, несмотря на то, что ей уже было под восемьдесят, не покладая рук работавшей по дому, а также в огороде, надев фартук, сапоги и резиновые перчатки, справляясь со всеми делами, молча прожив всю жизнь, потеряв на войне мужа, с которым она была счастлива до того самого дня, пока