Иерусалимский синдром

Поболтали и довольно. Тебе оставаться, нам расставаться – я пойду. Приятно было познакомиться. Представится случай, друг друга увидим и поздороваемся. Если настроение будет.

Мария встает и уходит.

Иосиф. Маша! Не уходи. Вернись, где была, и мы попробует вместе определить те вещи, на совершение которых у нас никогда не хватит веры в чудеса! Нам надо еще о многом поговорить. Это может звучать бредово, но мне это крайне необходимо! И я очень опасаюсь, что ты вот так, беззвучно одаривая меня непонимающим взглядом, уйдешь из моей жизни навсегда.

Так или как-нибудь по-иному!

Мария Да что с тобой?

Иосиф. Со мной все хорошо. Но если ты уйдешь, со мной все будет плохо. Да что там плохо – погано. Обещаю!

Мария. Зачем же так категорично?

Иосиф. На стыке надежды и отчаяния мне не остается ничего другого… Я отвечу стихами.

Покидая меня на рассвете

Знай, что я жизнь уступил

Тебе, удостоившей плети

Все то, чем я раньше тут жил.

Знай, что в моей одиночке

Всегда будут рады тебе

Вырвавшей сердце из точки

Поставленной кем-то на мне.

Одновременно с последней строчкой на обозрение выходит бородатый мужчина со спортивной сумкой через плечо – это человек без определенных занятий Андрей. Взвинченный, неприкаянный, хмурый; подойдя к скамейке, он садится впритык с Иосифом. Снимает сумку. Переводит дух.

Иосиф. Простите, но тут занято.

Андрей. Никого не вижу.

Иосиф. А как же я… я же здесь… бок о бок с вами…

Андрей. По-прежнему не вижу. Никого.

Иосиф.

Видеть или не видеть – сугубо на ваш выбор, но я бы порекомендовал вам…

Андрей. Никого.

Мария. Ты что, слепой?! Как это никого не видишь? А мы, по-твоему, что – пустота?

Андрей молча поднимается, берет сумку и уходит.

Андрей. Сборище поэтом и инвалидов… психи хреновы… бараны…

Мария. Иди, иди, козел! Как-нибудь и без твоей компании обойдемся! Никто сопли по лицу размазывать не станет! (Иосифу) Ты для кого место занимал?

Иосиф. Для тебя.

Мария. (садится) Забавный ты парень.

Стихи читаешь, громкие слова говоришь… Тебе не кажется, что в твоей прошлой жизни ты был дымом?

Иосиф. Дымом? Почему дымом? Ты о том дыме, о каком я?

Мария. От дыма слезятся глаза. И не от переизбытка чувств – из-за того, что им больно. А боль, в отличие от чувств, ни у чего не идет на поводу – как ее словами не заговаривай, она не исчезнет, не отстояв свою вахту до конца. До победного.

Иосиф. Дым холодный. Я знаю – приходилось пальцем притрагиваться.