Король хумуса, королева ванны

А теперь вот я еду с ней прощаться. Последнее прости этой умной, прекрасной женщине, которая сидит в голубой пижаме на больничной койке, и не перестает говорить про протекающий кран в туалете, и о щели в стене, рядом с ее койкой, откуда, того и гляди, поналезут тараканы. И дед сидит там, рядом с ней, и потихоньку сходит с ума от того, что его жена слегка потеряла рассудок, потому как каждые две секунды она обращается к нему и спрашивает:

– Мордехай, мы уже идем домой? – а он, вместо того, чтобы не обращать внимание, отвечает ей:

– Лея, мы в больнице, потому что ты помутилась рассудком, и никуда мы не идем.

А она через минуту снова:

– Мордехай, мы уже идем домой?

И он снова ей:

– Лея, я уже говорил тебе, что мы не идем домой, ты в больнице, потому как ты помутилась рассудком, и ты должна оставаться здесь.

И так раз за разом…

Бабушка сидит на краешке кровати, спина прямая, глаза ясные, еще не потерявшие своего умного, цепкого выражения, и всматривается в щель на стене:

– Мируш, ты погляди, ты видишь эти стены? Вот где начинается халатность.

Вот так и производятся случайные выстрелы в армии.

Единственное преимущество такого бабушкиного состояния было в том, что мне так было легче проститься с ней, потому что она не осознавала, что я уезжаю надолго. Расставание оставалось тяжелым теперь только для меня. Я посидел полчаса, пытаясь говорить с ней на какие-нибудь обычные темы, но в ответ продолжал слышать про безалаберность и безответственность, тех, что не заделывает щели в стене.

Было ясно, что бабушка не воспринимала трезво реальность. И я решил, что пришло время прощаться, поднялся и сказал ей: «Ба, я поехал». Я не знал говорить ей о поездке или нет, потому что как бы это ни было тяжело, я все же хотел, чтобы она поняла, что следующей встречи не будет.

Но она продолжала уже про клопов, и я решил не упоминать о поездке. По любому, нет в этом никакого толку. Да и язык мой не поворачивался. Я пытался запомнить ее, как она выглядит, но не мог посмотреть ей в глаза.

Я наклонился к ней поцеловать ее, как вдруг она спросила:

– Когда ты уезжаешь, Мируш?

Я думал, что я провалюсь сквозь землю… Она запомнила это! Но как?

Я проглотил накативший комок в горле и сказал ей:

– Завтра.

Она сказала:

– Пусть добрые ангелы хранят тебя, – и я почувствовал, что теряю контроль над собой. Я не мог посмотреть на нее, не мог ничего сказать. Я просто поцеловал ее и вышел из комнаты, потупив взор.