4 | Последнее

Берестой звенят поленья,

хруст и хрум скотины сытой,

лавки чисты, пол обмытый,

«Покрова» – поют в моленьях.

Груздь упруг, огурчик зелен,

Кумачи пошли в портянки,

под игривые тальянки

стой, деревня, пой, деревня!

Шёл снег (по мотивам картины на стене)

Шел снег. В голландке

пахло берестой, оттаявшим углём,

в углу – сырая дранка,

не дом – постой, молитва над огнём…

шёл снег. И жизнь

всё дальше уходила, вливалась суета

за неизвестный приз;

с неодолимой силой я проскочил года…

шел снег.

в глухую ностальгию. Причинам наперед

и следствия – повинны,

я навзничь падаю на лёд…

шел снег. И от души забытой

взгляд отлетает, с будущим простясь,

цветок опал, шампанское допито,

как седина, шел снег,

и в январе, и в мае,

от бесконечности и вечности таясь

Непрощаемое

Жирели морды ментовские

на жертвы Красного Креста,

и души, щуплые, людские,

спадали к ноженькам Христа.

Мы все падём. И там, быть может,

всё повторится: Моспогруз,

стихи, дороги и безножье,

молитвы и отечный зуд.

Мы не простим и не прощаем,

нас не помилуют они,

но утоли моя печали

потусторонние огни.

Но нет – парторгам и удушью,

пусть страх как мел сотрет лицо:

наш мир, погибший и заблудший,

уж не насытится мацой.

Кровавой тризной людоедов

в предсудный день вступаем мы,

гневливо ропщет наше «кредо»,

а стражи строги и немы.

Корабль дураков

Корабль еле плыл

по замершей планете,

потоп кончался. Воды

сходили прочь и вниз,

под вечно хмурым небом

ненастная судьбина

ещё хранила кучку

слегка живых людей

(они себя от ядерного взрыва

хранили в отдалённейших пещерах,

трудом, молитвою, безбабьем

у Бога заработав жизнь)

и вот теперь ковчег их

в послевременьи носит

во тьме кромешной: зори

не светят боле в мир…

вода спадала.

видны в зловонном иле

ошметья и огрызки

оставленного вслед:

рука Всевышнего

вернула им заборы,

колючку гетто, зон

и лагерей.