Опыты литературной инженерии. Книга 1

В одесском порту швартуется теплоход «Сергей Есенин». На пристани за ним наблюдают мама с сыном. Мальчик задает маме вопрос: «Мама, а кто это – Сергей Есенин?» Мама начинает пространно объяснять сыну, что Сергей Есенин – великий русский поэт. Проходящий по пристани старый еврей неожиданно вмешивается: «Мамаша, не морочьте ребенку голову: Сергей Есенин – это бывший Лазарь Каганович!»

В Карпатах сорок восьмого

«Полуторка» с надрывным воем разгребала густое рыжее месиво проселка. Впереди, метрах в пятидесяти, свирепо ревел «студебеккер», размахивая расхристанным брезентовым тентом заднего борта.

На ветровые стекла полуторки летела грязь, которую не успевал смывать лениво моросящий дождь. Водитель «полуторки», дядя Коля, иногда раскрывал дверцу, привставал на подножку и рукавом ватника пытался проделать в грязи смотровую щель. Нашу с отцом сторону протирать было некому. Я сидел на коленях у отца, а он, несмотря на дикую тряску, спал, утомленный многочасовым выталкиванием слабосильной «полуторки» из дорожной хляби, перетаскиванием колючего буксирного троса и переругиванием со строптивым водителем «студебеккера» – Мишкой.

В кузове передней машины ехали солдаты. В шинелях, пахнущих махоркой, дождем и ружейной смазкой. По календарю еще числилось лето, но в горах по вечерам было холодно, и дожди не утихали почти неделю. Солдаты где-то раздобыли меховые гуцульские папахи и выглядели как бойцы времен гражданской войны. Там же, в более мощном «студебеккере», тряслись тяжелые деревянные вьючные ящики с образцами пород, которые экспедиция собирала последний месяц.

На ночлег мы остановились в маленьком закарпатском селе, плотно окруженном высоким еловым лесом. «Студебеккер» подогнали почти вплотную к оконцу хаты, а полуторка примостилась снаружи изгороди, так и не сумев одолеть последнюю колдобину перед двором.

Солдаты, трое геологов, водители машин – все разместились на земляном полу, на расстеленных армейских палатках, а для меня отец отвоевал сундук, укрытый «лижныком» – узорчатым грубым шерстяным покрывалом ручной работы.

Половинкой лижныка отец укрыл меня, а под голову положил свой овчинный жилет. Уставший с дороги, я незаметно заснул, не чувствуя едкого махорочного дыма, громких разговоров и бульканья самогона.

Проснулся я почти под утро, потому что замерз. Укрываться было нечем, лижнык сполз с жесткого сундука на пол, в оконце слабо пробивался неприглядный рассвет.

Я обулся, поднял вверх звякнувшую железную щеколду и вышел на крыльцо.