Книга живых

Казаков с изумлением разглядывал простой прямоугольный дубовый стол, казенные стулья, кресло вождя – весь этот диссонирующий и никак не вписывающийся в уютную обстановку дворца грубый антураж революционного времени.

– А вот с этого балкона, с которого любила смотреть на вечернюю зарю Кшесинская, вождь выступал перед разбушевавшейся революционной толпой и призывал к новому восстанию.

«Да, неисповедимы пути Господни! – думал Казаков. – И как все переплетается в этой жизни. Наверняка он и спал здесь где-нибудь.

Может быть, даже на кровати балерины, где она предавалась любви со своими воздыхателями…»

А они все двигались и двигались по экспозиции музея.

– Обратите внимание вот на эту фотографию! – и молодой гид указал ему на наклеенное на картон фото.

Казаков вгляделся. И увидел на сером фоне шесть простенько одетых молодых женщин, стоящих лесенкой на ступеньках вагона. А вокруг них – облепившую вагон толпу мужиков в картузах и сатиновых рубахах.

– Это встреча осужденных террористок на пути на каторгу в славном городе Омске.

Этих убийц, бомбометательниц народ на пути в Сибирь приветствовал как героинь. Одна из них писала: «Вся дорога наша – это был сплошной триумф». О чем это говорит? – спросил гид.

– Народ наш был болен! Общество было больным от ненависти, – ответил Казаков.

А про себя прошептал: «Господи! Прости нас всех!»

– А вот это кусок веревки, на которой повесили еще одну знаменитую убийцу-террористку.

– Перовскую? – наугад спросил Казаков.

– Так точно! И при этом народ после казни столпился у эшафота, жаждая добыть хоть кусочек веревки, на которой ее вешали.

– Странный у нас народ… – пробормотал Анатолий.

Так шли они вдоль стендов, на которых была разъята, распята, выставлена напоказ кровавая история России девятнадцатого и двадцатого века.

В конце концов они добрались до того раздела, ради которого Казаков, собственно, и появился здесь.

– Это экспозиция, посвященная Гражданской войне в России. У нас обычно ее представляют как борьбу между белыми и красными.

Но это упрощенное видение.

И пока юный гид, «друг сердечный, таракан запечный», рассказывал, что кроме красных и белых были еще и другие силы – так называемые красно-зеленые, партизаны, басмачи и даже демократы того времени, Казаков молча читал подлинник приговора адмиралу Колчаку. И понимал, что печатал этот исторический документ безграмотный человек, так как даже само слово «расстрелять» было напечатано с ошибкой «разстрелять».