Бабочка под стеклом. Литературно-перестроечный коктейль с ощутимыми нотками мистики и криминала

Глаза – откровенные, и тут же пугающиеся своей откровенности, уходящие в надменность и даже в презрение к тому, что может выдать их ранимость.

А губы – прямые, жёсткие до первого слова, и нервные, дёрганные, слегка перекошенные, когда их спускают с невидимой цепи.

Тут тебе – полный комплекс: и гордыня, и слабость, почти детская, и жестокость в самообороне – ударить в больное место и спрятаться в створки раковины – поди, достань! И подглядывать потом из щёлки – достал или нет?..

– Нет уж, поберегите-ка вы, молодой человек, свои странности для какой-нибудь другой дурёхи! Их ещё много на Руси – охотниц до нервотрёпки…

Лена впустила сырого с ночи, припахивающего псиной, Аркашку.

Но это ненадолго. Через час, в лучшем случае два, он загремит на кухне кастрюлями и будет громко сокрушаться у пустого холодильника:

– У меня есть жена или нет?..

– Брянский волк тебе – жена! – как всегда, усмехнётся Елена и опять погрузится в эмпиреи.

– Эмпиреи, это – «писанина», своя или чужая, в ней – жизнь! А вне её – «бытовуха», черт бы её побрал! Но «эмпиреев» без «бытовухи» не бывает. Небо должно быть привязано к земле хотя бы тонкой бечёвочкой, иначе улетит.

Закрыв входную дверь на задвижку, Елена вернулась на кухню. Чай остыл.

– Вот собака! – попеняла она Аркашке, – ну не даёт жить! Листы оказались закапанными тёмно рыжим. – Успел-таки отхлебнуть! Словно корова пролетела… – она с сожалением выплеснула остатки в раковину.

– Так на чём я остановилась? Ах, да…

Отыскав последний абзац, пометила его ногтем: ручек и карандашей у пишущих днём с огнём не сыщешь.

– Ох, и странная же вы личность, мой главный герой! Заведёте вы меня в философские бредни, ох заведёте!

А туда ходить не надо – табу! Читателю это не понравится, да и издателю тоже. И вообще, пора уже, пора – ближе к телу! Как можно ближе, но не до пошлости: пошлость и литература – вещи несовместные.

Печатная машинка «Москва», списанная издательством при компьютеризации, жадно всхрапнув, проглотила Еленин взгляд, втянула в себя её бледные сухие пальцы, извините, с обкусанными ногтями, потом руки до локтей, а потом и саму Елену, и выплюнула всё это только через пять часов.

Очнулась она среди ночи. Аркашка громко «лакал» из-под крана.

– У… пьянчуга чёртов! – расправив плечи, потянулась Елена.