Четыре маковых цветка

Слева у низкого окна стоял круглый обеденный стол, за ним располагался дяди Мишин диван, над которым, вставленные в рамки, висели репродукции из журнала «Огонёк»: «Незнакомка» Крамского, перовские «Охотники на привале» и серовская «Девочка с персиками». Справа от входа были владения тёти Лины: кухонный стол с необыкновенной мощности плиткой и самодельный буфет с посудой. Тётя Лина, уже подоившая корову, уже сварившая на своей чудо— плитке картошку, с прилипшей ко лбу от пота и пара прядкой волос сливала картофельный отвар в ведро.

Места в сенях было немного, но такая в нём царила аура, такой уют, что раз там побывавши, хотелось возвращаться ещё и ещё. Разговоры были самые семейные: Нинка сообщила, что у неё «одна овечка не пришла из стада», Вера Павловна сокрушалась, что её Васька «опять утащил из клетки сыплёнка, и она не знает, что с ним делать:

– И Ваську жалко, – добрый кот и крыс хорошо ловит – и сыплят жалко».

Наконец, женщины заканчивали сервировку стола: в центре в глубокой чашке исходила паром и запахом горячая картошка, её окружали тарелки с нарезанными кусками копчёного гуся, принесённого Верой Павловной, холодными хрустящими солёными огурцами, помидорами и грибками из тёти Лининого погреба, и, наконец, появлялось самое главное – трёхлитровая банка самогона: тёмно— коричневого, пахнущего хлебом, травами, так что даже не алкашу хотелось выпить.

Сидели до темна, пили и говорили много, потом Зайщиха с тётей Линой запевали, остальные подхватывали, и пели чисто, звонко, и так душевно, что иным и народным артистам позавидовать. Расходились заполночь, очень довольные и собой, и друг другом, и, если случалось после таких посиделок тёте Лине с кем— то говорить, она рассказывала так:

– Ущера Щубарихе картошку сажали, потом так хорошо посидели, так хорошо! – её глаза сияли, щёки горели румянцем, и слушавший видел перед собой счастливого человека.

Затем наступало лето, в середине июня пололи картошку, через две недели окучивали, в начале июля ездили «по ягоду».

Ягодой егоркинцы называли луговую клубнику, или землянику. Даже многие ботаники запутались, что клубника, а что земляника, а у нас в районе всё было ясно – просто ягода, в отличие от малины, смородины, костяники, облепихи и прочих ягод, которые имели свои собственные бесспорные имена.

За ягодой следовала чёрная смородина, которую егоркинцы называли «самородина».