Желтеющая книга

Я лишь потому жив, ещё не зачах!

***

Кочан опускай на мою кочерыжку.

Уйми только рвотный, ненужный рефлекс,

минуя брезгливость, смущенье, отрыжку.

Давай же устроим оральнейший секс!

Мы любим смерть

Мы любим смерть… других,

листву на древах хвалим,

потом стволом ноги

мы топчем их иль палим…

Кремируем их тлен,

царапаем их, грабим,

надеясь соком вен,

что в лучший мир отправим.

Метём их под мосты

и прячем в ямы, глубже.

Мы жжём вовсю костры.

Дымят их тельца, души.

Таинственен сей миг,

как было и впервые…

Мы любим смерть… других,

как нашу смерть… другие…

Встречный в плаще и очках

Седой он, как камень и иней,

шагающий старец, что сух.

Влюбился когда-то в богиню,

отринув мир прачек и шлюх.

К ней чувства чистейше-святые

по жизни нелёгкой пронёс,

жил дни бессемейно-простые

в мечте о Господице роз!

Тогда была в смоли, багрянце,

с загибами кончиков влас.

Лишь только единственно (в танце)

он мельком узрел её фас.

Он чем-то неясным согрелся

(беспечностью, глупостью грёз)

иль скромным пожаром зарделся

в давнишний февральский мороз;

и так вот побрёл с малолетства,

неся безраздельность в груди,

до дряхлости и декадентства,

поэзии множа труды…

Он пел и писал слёзно, мило,

скучал в окружениях лиц.

Лишь только она не любила.

Пажи не для сутей цариц.

Котовой Анне

Берестяная закладка

С неё сняв девственность, сургуч,

раздвинув новь страничек гладких,

вдруг ощутил, что я могуч,

и всунул в вещь свою закладку.

Пахнул печатью мудрый миг,

священный, горький, но приятный,

что ввек бывает лишь у книг,

у мрачных, блёклых и нарядных.

И по листкам крадусь я вглубь,

вкушая буквы тайн сюжета.

Мне здесь открылся правдоруб,

рай, откровения поэта…

Потёк, побрёл по тропам слов

чрез норы точек, что родные,

и меж столбов, округлых скоб,

промеж щелей, что запятые.