Желтеющая книга

Не нужен ни холод, ни бриз, ни пожар

спокойным и буйным, своим и неродным.

Бытует в заслонках и шахтах моих

надежд выкипающий цвет, испаренья,

бурлят что полвека, а вовсе не миг,

что яд источают и донное тленье.

Весь мой капитал – несказанная скорбь

и тягло обид с нескончаемым гноем,

от ноши какого одышка и горб,

под весом какого я рушусь и вою.

И вся очарованность никнет ко дну,

копя угасание, тухлость и сажу.

Богатство камней, чьё значение – нуль,

какие не выставить уж продажу.

Я вновь пополняюсь – что зря, ни к чему.

И хлама полно за подкожьем и в хате.

И нет принимателей, с тягой к нему -

все сами до горла, макушки богаты…

Аристократ

Чернявый пёс в "носках" белейших

красив в октябрьских лучах!

Он самый добрый средь добрейших,

с глубокой мудростью в очах!

С почётным, думающим взором.

Хранит он честь и ум, и такт.

Герой во фраке чистом, чёрном.

Собачий франт, аристократ.

Лежит дворняга тихо, верно

у ног, убравших старый двор.

Рад этим дворникам безмерно,

поняв как будто разговор.

Чего-то ждёт, всем-всем любуясь,

предчуя самый лучший день,

под солнцем нежится, чуть щурясь,

смотря на ход людей и пень,

блестяшки фантиков, стекляшек,

на тень свою, и узнаёт,

на листья, парк, совки, букашек…

Миролюбиво так живёт,

и без обид на люд и своры,

что бесхозяйный, драный чуть.

Но вижу, что тоска засором

вздымает вновь собачью грудь…

Просвириной Маше

Цветик

Осенняя ширь безучастна.

Бессилен пред новью народ.

И смерть так бесчувственна, властна.

Природная гибель грядёт…

Повсюду запахло чуть кисло

от грусти окружной, гнилья.

Повсюду остылости мыслей,

асфальтов и стен, и бытья.

Подножью людскому мешают

обломки и порох листвы.

Сереющий мир украшают

крючки и спирали ботвы.

Унылость и бледность мелькают,

что в моду опять же вошли.

Все шаркают, бьют, каблукают.

С их ликов гуаши сошли.

Собаки и кошки, и мыши -

с мечтою согреться и жить -

в едином порыве под крышей,

вдруг стали содружбе служить.

Скривились былые улыбки

и лодки весёленьких губ.