Шрамы как крылья

Папа проводил по нему пальцем от переносицы до самого кончика со словами «мой маленький лыжный трамплин».

Я трогаю бугристую от рубцов картошку на месте моего носа. Огонь постарался на славу и не оставил ничего от мамы, забрал даже черты ее лица.

Кора ругается на Гленна за то, что он топчется по ковру своими остроносыми ковбойскими сапогами, которые являются такой же неотъемлемой его частью, как, например, кожа. Хотя он не работал на ранчо с тех самых пор, как переехал в Солт-Лейк-Сити. Я сажусь на кровать, а дядя, аккуратно поставив сапоги у стены, помогает мне снять бандану.

– Хорошо, что теперь эту штуку нужно надевать только на ночь? – спрашивает он, затягивая ремешок маски вокруг моей головы.

Я киваю и поправляю маску, ощущая знакомое давление на кожу.

– Я горжусь тобой, – вдруг заявляет Гленн.

– Почему? – говорю я сквозь маленькое ротовое отверстие в маске.

– Ты храбрая. Знаешь, что говорил Джон Уэйн?

– Я даже не знаю, кто такой Джон Уэйн…

Гленн смеется.

– Значит, вот тебе первый урок: «Мужество – это быть напуганным до смерти, но все равно оседлать коня».

Я машу рукой в воздухе, словно раскручивая лассо.

– Спокойной ночи, малыш. – Гленн целует меня в макушку.

Я гляжу на него сквозь ресницы, и в полумраке кажется, что надо мной склонилась мама. И я почти верю, что она ждет меня в своей спальне, чтобы я залезла к ней в кровать и рассказала, как боюсь встретить завтрашний день в одиночестве.

Гленн и Кора выходят из комнаты, его широкие плечи кажутся особенно массивными рядом с ее хрупкой фигуркой.

Одной рукой Гленн держит жену за тонкие пальчики, а другой подхватывает свои сапоги. Понаблюдав сквозь прорези в маске, как они идут по коридору, я перевожу взгляд на собственные руки – левую клешню и покрытые шрамами пальцы правой, торчащие из компрессионного белья.

Кора хочет, чтобы я впустила в свой мир других людей. Но дело в том, что никто не стучится в мою дверь.

И вряд ли постучит.

Что бы ни произошло завтра в школе, я должна быть готова.

Должна стать неуязвимой.

Я надеваю наушники, включаю музыку и закрываю глаза, ощущая тесные объятья компрессионной одежды и давление маски. Обычно я чувствую себя, как жуткая мумия фараона Тутанхамона, погребенная в саркофаге.

Но сегодня мне хорошо. Сегодня это защитный слой между мной и миром. Он словно удерживает меня в целостности, не давая распасться на части.